Black&White

Объявление



Добро пожаловать на ТРПГ Black&White, друг.

Это авторский мир на стыке темного фэнтэзи, готического хоррора, мистики и стимпанка, этот мир, который они зовут Фернасом, уже переступил черту гибели, это – бытие после смерти, тягостное, бессмысленное, и безжалостная длань окончательного умирания надо всем. Ад, настигающий при жизни, не оставляет ни единого шанса остаться белым, нетронутым, чистым; каждый герой – отрицателен, каждый поступок – зло, все помыслы черны, но не осуждай их: и после конца света никто не хотел подыхать.

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Black&White » Общение » Записки о безнадежном #2, хлад и тени


Записки о безнадежном #2, хлад и тени

Сообщений 101 страница 110 из 110

101

Itre
кот, ты злодей. Поэтапный план на мини-фанфик! Я уже половину выложил.

После того, что уже выложено, должно идти что-то вроде:
- описание детства и юности Литы, с ее переживаниями детских обидок (без размазывания)
- вопрос: да или нет?
- ответ: да.

- описание первой встречи с Кошем, безумная поездка на Ворлон на край света, недолгое время работы под началом Коша.
опять - да или нет?
- уверенное "да", так даже - дааааа

- описание смерти Коша, смерти Улкеша, тьма негативных эмоций от Литы.
- опять вопрос - да или нет.
сюда же вопрос Литы - Ты простишь меня? И ответ, что это неважно, важно ли, простит Лита их (и себя до кучи), и она, поколебавшись, говорит "да".

- Жизнь Литы после гибели Улкеша, ее влюбленность в одного слегка двинутого чувака, который на ее глазах покончил с собой самосжегшись пафосно, ее одиночество на станции, преследования, борьба и смерть. И все такое ангстовой.
И где здесь должна быть истерика на тему: на кого вы меня оставили, и вообще! Такие типа крутые суперсущества, а относитесь совершенно наплевательски.
и ответ Улкеша: смысл был не в том, чтоб ты не совершала ошибок.

И вот куда-то сюда надо вплести их манифест о том, кто они такие. И я пока не знаю, как это гармонично сделать.

Под занавес к ней должно прийти что-то вроде - "лучше один раз увидеть Коша и страдать, чем жить хорошо и не видеть Коша", и говорит "да" всему, что было, поднимается и смотрит на свое отражение в зеркале.
И здесь должны быть красочные описания потустороннего Ворлона, и сюда же - про то, что она была уже на Ворлоне, и именно это вело ее сквозь жизнь, но это был не тот Ворлон. (Земной Иерусалим и небесный Иерусалим, что-то вроде того).

102

*надел еще более злую аватарку, которую искал с самого начала и простер меховые лапы*

Либо фанфик, либо план. Иначе я не смогу ничего сказать по существу.

Если ты не будешь раскрывать полностью концепцию вот этого вот всего, ограничься тем, что такой-растакой только посол, которого убивали, и потом когда они с Тамарой парой пришли. Убери этот Ворлон по максимуму, тоже лишняя сущность.

103

Itre написал(а):

*надел еще более злую аватарку, которую искал с самого начала и простер меховые лапы*
Либо фанфик, либо план. Иначе я не смогу ничего сказать по существу.

я перестал понимать, чего ты от меня хочешь *искренне*
разве это не план?

*пятится от когтей подальше*

104

Пиши!
*хлопнул лапой по затылку

105

Itre
верни мой скальп на место.
Я тебе расписал примерно, что, зачем и куда. Или это не план? Что ты под планом имеешь в виду?

Itre написал(а):

Если ты не будешь раскрывать полностью концепцию вот этого вот всего, ограничься тем, что такой-растакой только посол, которого убивали, и потом когда они с Тамарой парой пришли. Убери этот Ворлон по максимуму, тоже лишняя сущность.

ээ, ну из песни слова не выкинешь!
И как Ворлон убрать, это же - Ворлон. Что останется-то, одни Коши? Будет разбор отношенек в тройничке, а не глобально о всей жизни в целом.

106

Rigard Meyr написал(а):

ээ, ну из песни слова не выкинешь!
И как Ворлон убрать, это же - Ворлон. Что останется-то, одни Коши? Будет разбор отношенек в тройничке, а не глобально о всей жизни в целом.

Тогда раскрывай и эту концепцию. И это будет не мини-фанфик, а приличный такой рассказ.

107

Itre
ладно, я напишу, что у меня напишется, а ты потом скажешь, что там нужно - выкинуть или добавить.

108

Свернутый текст

Перекрестным огнем сбивало лампочки по стенам ангара. От грохота звенело в ушах. Обхватив ладонями голову, Лита вжалась спиной в угол за дверью в коридоре, чувствуя, что уйти не может, пусть даже больше не нужна. Она хотела не смотреть - но все равно видела, как бились электрические разряды о фиолетовый, испещренный лиловыми и синими пятнами широкий воротник скафандра, похожий на полумесяц, опрокинутый рожками вверх, как вскинулась бессильно и гордо узкая, похожая на змеиную голова с единственным красным глазом, как разлетелись от выстрелов мелкие клочья тяжелой тканой мантии. Видела, как раскололась хрупкая скорлупа ворлонского костюма, служившего таящемуся внутри существу и украшением, и маскировкой, и как на свет вырвался тот, кого никто, кроме нее, не должен был видеть, в холодной ярости сокрушая все вокруг. На долю секунды ей показалось, что взметнувшееся в воздух полупрозрачное щупальце сейчас прорвется к ней, обовьется душной петлей, сожмет тело до хруста костей, мстя за предательство - но оно пронеслось мимо сияющим вихрем. Она обманулась, полагая, что ему может быть дело до нее - даже сейчас. Как и кому-нибудь другому.
Первый посол Ворлона, Кош, погиб, когда Литы не было рядом. Теперь он ожил, таящийся в другом человеке, на одно мучительное мгновение, чтобы она могла увидеть его вновь - и снова потерять, теперь уже навсегда.
Второй посол Ворлона, так и не назвавший себя, был убит прямо на ее глазах и с ее помощью людьми, которым не было до нее дела.
Она и не ждала, что кто-нибудь к ней подойдет и спросит, все ли в порядке, разумеется, их всех – и Деленн, и Иванову, и Гарибальди – больше волновал Шеридан, приходящий в себя после битвы, во время которой из него вытащили причудливую смесь энергии и материи, которая была когда-то частью Коша.
По-видимому, они получили, что хотели. Лита выполнила уговор, мавр сделал свое дело – мавр может идти. Она убеждала себя, что это и ее дело не меньше, чем Шеридана, и уж конечно, она пошла на предательство не для Шеридана, а потому что, как и он, думала, что иного выхода нет.
И все же ей хотелось, чтобы кто-нибудь пришел и утешил, но никто не пришел. Безучастная, она добрела до кровати (единственной мебели в комнате, которую ей оставил этот несносный ворлонец), кое-как разделась и забралась под одеяло. Ей и раньше было здесь неуютно с пустыми стенами, но до сих пор эта комната словно одушевлялась им – ей вечно казалось, что он смотрит на нее своим единственным красным глазом, и этот взыскательный взгляд не давал покоя, раздражал, заставлял бодрствовать и надеяться. Теперь же на Литу смотрела только непроглядная пустота.
Она повернулась на бок и подтянула ноги к голове, съежившись в позе эмбриона. Все внутри словно застыло, превратилось в одну неподвижную глыбу льда, и даже пальцы рук не разгибались, скованные почти физическим холодом, а слезы замерзли в глазах, и ни одна из них не скатилась по щеке. И страшное, глубокое и чистое, как ледяная вода в незамерзающем колодце, страдание поглотило ее, не оставляя места ни для каких других мыслей и чувств.
«Все, что мы сделали, останется с нами навсегда, для чего и для кого бы мы это ни сделали».

109

Свернутый текст

Перекрестным огнем сбивало лампочки по стенам ангара, от грохота звенело в ушах. Обхватив ладонями голову, Лита вжалась спиной в угол за дверью в коридоре, чувствуя, что уйти не может, пусть даже больше не нужна. Она хотела не смотреть - но все равно видела, как бились электрические разряды о фиолетовый, испещренный лиловыми и синими пятнами широкий воротник скафандра, похожий на полумесяц, опрокинутый рожками вверх, как вскинулась бессильно и гордо узкая, похожая на змеиную голова с единственным красным глазом, как разлетелись от выстрелов мелкие клочья тяжелой тканой мантии. Видела, как раскололась хрупкая скорлупа ворлонского костюма, служившего таящемуся внутри существу и украшением, и маскировкой, и как на свет вырвался тот, кого никто, кроме нее, не должен был видеть, в холодной ярости сокрушая все вокруг. На долю секунды ей показалось, что взметнувшееся в воздух полупрозрачное щупальце сейчас прорвется к ней, обовьется душной петлей, сожмет тело до хруста костей, мстя за предательство - но оно пронеслось мимо сияющим вихрем. Она обманулась, полагая, что ему может быть дело до нее - даже сейчас. Как и кому-нибудь другому.
Первый посол Ворлона, Кош, погиб, когда Литы не было рядом. Теперь он ожил, таящийся в другом человеке, на одно мучительное мгновение, чтобы она могла увидеть его вновь - и снова потерять, теперь уже навсегда.
Второй посол Ворлона, так и не назвавший себя, был убит прямо на ее глазах и с ее помощью людьми, которым не было до нее дела.
Она и не ждала, что кто-нибудь к ней подойдет и спросит, все ли в порядке, разумеется, их всех – и Деленн, и Иванову, и Гарибальди – больше волновал Шеридан, приходящий в себя после битвы, во время которой из него вытащили причудливую смесь энергии и материи, которая была когда-то частью Коша.
По-видимому, они получили, что хотели. Лита выполнила уговор - больше она была не нужна. Она убеждала себя, что это и ее дело не меньше, чем Шеридана, и уж конечно, она пошла на предательство не для Шеридана, а потому что, как и он, думала, что иного выхода нет.
И все же ей хотелось, чтобы кто-нибудь пришел и утешил, но никто не пришел. Безучастная, она добрела до кровати (единственной мебели в комнате, которую ей оставил этот несносный ворлонец), кое-как разделась и забралась под одеяло. Ей и раньше было здесь неуютно с пустыми стенами, но до сих пор эта комната словно одушевлялась им – ей вечно казалось, что он смотрит на нее своим единственным красным глазом, и этот взыскательный взгляд не давал покоя, раздражал, заставлял бодрствовать и надеяться. Теперь же на Литу смотрела только непроглядная пустота.
Она повернулась на бок и подтянула ноги к голове, съежившись в позе эмбриона. Все внутри словно застыло, превратилось в одну неподвижную глыбу льда, и даже пальцы рук не разгибались, скованные почти физическим холодом, а слезы замерзли в глазах, и ни одна из них не скатилась по щеке. И страшное, глубокое и чистое, как ледяная вода в незамерзающем колодце, страдание поглотило ее, не оставляя места ни для каких других мыслей и чувств.
«Все, что мы сделали, останется с нами навсегда, для чего и для кого бы мы это ни сделали».

Прошло несколько лет. Ее положение изменилось, другими стали заботы и трудности. Она выросла душой за эти годы, стала рассудительней, злей и практичней. Оставила трепетные мечтания о сказочно красивых мирах, расположенных у далеких звезд, не оставив умений и талантов, привезенных с этих миров. Способности читать и внушать мысли, управлять чужой волей и создавать иллюзии, так пугавшие ее поначалу, теперь, во время затяжной и муторной войны, превратились в повседневный рабочий инструмент, с каждым разом все ловчее и ловчее сидящий в руке, но теряющий с каждым разом ореол невозможного волшебства.
Просто еще одно преимущество, позволяющее протянуть в этой войне немного дольше.
Последние дни были слишком беспокойными и заполненными неотложными заботами, что не оставляло ни времени, ни места, чтоб остановиться хоть на минуту и думать о чем-то менее мимолетном, вспоминать и осмыслять происходящее. Пойти, вернуться, сказать то, передать это, услышат ответ, получить указания, отдать указания, выполнить. День, ночь, день, ночь, провалиться в короткий бездонный сон, проснуться и снова идти. Лита не думала уже ни о том, когда и чем кончится эта война, ни о том, за что сражаются они, ни о том, хуже или лучше будет, если они победят. Все, что имело значение - выполнить ту задачу, которая поставлена перед тобой прямо сейчас, наилучшим образом, и остаться в живых. А потом снова и снова.
В какой-то момент ей показалось, что на этот раз все обернулось крахом. Группу ее засекли, она бежала, отстреливаясь, по темным коридорам. Справа сверкнула ослепительная вспышка от взрыва: Лита едва успела увидеть краем глаза кусок стены, летящий прямо на нее, тело накрыло удушающей болью, и все погасло - на какое-то мгновение.
Она не успела подумать о смерти.
Очнулась Лита уже в другом месте. Она лежала ничком на твердой поверхности: маленькая рыжеволосая женщина, перепачканная кровью и известью, грязное пятно посреди вылизанного до блеска пространства. В глазах было мутно, в голове – шумно, и нестерпимо саднила какая-то рана, возможно даже, не одна. Безотчетным движением Лита поднесла руку к голове, и пальцы ткнулись во что-то влажное и липкое, перепачкавшее волосы.
Первой мыслью было: все, она попалась, ее взяли живой и притащили в камеры пси-корпуса. Но очень быстро она поняла, что ошиблась – по ощущению, которое вызывал в ней пол, и едва видимые стены, и мягкий свет. Это место было странно знакомым, и совершенно иным, чем все, в которых она была до сих пор – не космическая станция, не кабинеты пси-корпуса, не жилища беглых телепатов на Земле или Марсе.
Она погладила прохладный пол ладонью, словно шкуру незнакомого зверя. Ничто не качалось и не вибрировало, но поднимающееся из глубин чувство пространства подсказало, что она – на космическом корабле. На чьем корабле? Кто и как вытащил ее из-под развалин? В глубине души уже зная ответ, но не смея его подумать вслух, Лита приподнялась на локте, кривясь от боли, повела головой кругом - и вздрогнула, от внезапности того, как быстро исполнились ее ожидания: прямо за ее спиной возвышались неподвижными колоннами два ворлонца в скафандрах, покрытые блестками и тяжелыми складками мантий.
Между ними стояло на тяжелой подпорке овальное зеркало в массивной бронзового цвета раме, повернутое чуть к верху так, чтобы сидящий на полу человек не могу поймать своего отражения.
Лита почувствовала, как сильно забилось сердце, и кровь прилила к щекам. Она перетащила непослушное тело по шероховатому полу так, чтоб развернуться к ворлонцам лицом, присела на колени, упираясь ладонями в пол, и, широко распахнув глаза, переводила взгляд с одной массивной фигуры на другую.
Призраки ее беспокойного прошлого, возникшие вдруг перед ней. Прошлого ли? Еще недавно ей казалось, что не проходило и дня, даже среди всех суматох, чтоб она не вспомнила хотя бы на мгновение Коша. Но теперь она понимала, что совершенно его забыла: время истончает воспоминания, они превращаются в тени и ныкаются по углам, бледные подобия прежних чувств, но реальность, прорываясь своим светом и тяжестью, уничтожает тени.
Золотое и зеленое, цвета жухлой осенней травы, тяжесть испещренной мелким рельефом мантии и блеск драгоценных камней, напоминающих о наперснике древнеиудейских первосвященников с двенадцатью камнями, закругленные очертания скафандра и склоненная в вечном поклоне змееподобная голова. Терпение, внимание, понимание, смирение. Зеленый глазок сужается и расширяется, заметив ее взгляд.
“Под этим скафандром может быть кто угодно”, – сказал однажды Шеридан Кошу. Он мог так сказать, но не Лита: она бы никогда не перепутала Коша ни с кем другим, в каком бы облике он не явился.
- Кош?
«Что ты хочешь сказать, называя это слово? Не думаешь ли ты, что это действительно его имя?» - возникло у нее в голове само собой, вероятно, чужие мысли, передаваемые телепатически.
Ясность рассудка потихоньку возвращалась. Он живой и стоит сейчас перед ней, молчит – он всегда молчит, почти всегда. Она знает его, хуже, чем хотела бы, но все-таки знает.
- Кош – так я его называю, важно ли, настоящее ли это имя? Есть кто-то, - она протягивает раскрытые ладони к желто-зеленой фигуре, - кого я называю «Кош», и это его имя – для меня он всегда будет Кошем.
«Разве ты знаешь, кто он?»
В ней поднимается буря из возмущения, боли и желания. Почему им нужно испытывать ее? Разве не она пошла на край света, только раз увидев Коша? Разве не она верила ему во всем и слушалась каждого его слова.
- Я очень люблю его.
Кош наклоняет голову, принимая ответ.
Зеленый – цвет надежды.
Но тут еще был тот, другой.
Золотое и лиловое, переходящее в глубокий фиолетовый, разрезающие воздух рога-полумесяц, двойные острые кончики скафандра, синий камень на ромбическом нагруднике, продолговатая голова разрезает плоскость узорчатого ворота, высоко поднятая, обнажает суставчатую механическую шею.
Красный глаз светит ровным немерцающим огнем.
– …
Она так и не знает, как его называть. Казалось, он должен был стать для нее вторым Кошем, она не смогла это принять. Теперь они оба стояли здесь, только один из них был – Кош, как же назвать второго?
– Улкеш.
Нельзя считать, что это его имя, точно так же как “Кош” не было именем другого. Тот, кто приходил на “Вавилон”, назывался Кошем, и для тех, кто был связан с ним, навсегда оставался Кошем, но, стоящие в одном пространстве, они не могли носить одинаковые имена – это бы убило сам смысл имянаречения – и потому второй подобрал себе другое название.
Фиолетовый – цвет покаяния.
Она сжимается вся, глядя в красный зрачок скафандра, съеживается и обхватывает себя руками. Одно произнесенное им слово заставляет проснуться воспоминания, которые бы хотелось выжечь из памяти навсегда. В его присутствии, как и раньше, снова и снова, в ней поднимается липкий страх, не ужас человека перед неведомым, что было бы не так унизительно – а скорее страх школьницы перед директором с розгой, страх секретарши, пролившей кофе на документы суровому боссу. Она пошла на предательство, обманула его и заманила в ловушку, где он нашел свою смерть, не только, а может быть, и не столько для того, чтоб помочь общему благому делу, но и чтоб изжить в себе этот страх, доказать, что она сильнее и может справиться с ним. Не помогло. Улкеш был убит, а теперь он снова стоит перед ней, и она снова боится.
Она всегда пыталась стать для него достаточно хорошей, и всегда ей казалось, что угодить ему невозможно. И только теперь, продираясь сквозь страх, она вдруг начала понимать: он и не ждал, чтоб она ему угождала. "Уважение не важно".
"Уважение - от кого?"
- Может быть, я ошибалась насчет тебя больше, чем насчет кого-нибудь другого, мои чувства затмили мне разум. Ты был суров со мной, мне было холодно, больно и одиноко, - голос задрожал, слова прозвучали беспомощно и бессмысленно.
Оправдания не важны.
Опять тишина в ответ. Не та тишина, в которой она просыпалась ночами последние годы, разговаривала сама с собой и не ждала ответа, тишина пустоты и одиночества. Эти двое, стоящие здесь, несомненно присутствовали перед ней, и само молчание их было ответом - или новым вопросом. Они требовали, ждали, надеялись - на что?
- Я должна что-то сказать, или что-то сделать? - Лита обернулась к Кошу, у которого она скорее надеялась найти поддержку.
Ворлонцы переглянулись между собой поверх зеркала, синхронно развернувшись полукругом, так что закачались тяжелые складки мантий.
"Ты не понимаешь".
"Ну вот, они живые, - подумала Лита. - Совсем живые и, кажется, не окончательно разочаровались во мне, раз еще чего-то хотят".
Она подняла руку к лицу - щеки были мокры от потока теплых слез.
- Как это может быть, разве вы не умерли?
Можно ли перепутать видение со сном, а реальность - с видением, может ли быть так, что она находится сейчас совсем в другом месте, в пси-корпусе или больнице, а Коши - лишь тени из ее подсознания?
Может быть, она мертва.
- Смерти нет. Ты находишься здесь и сейчас.
- Где мы?
- Поднимись и посмотри на себя.
Первым движением она рванулась было привстать и заглянуть в зеркало, но резкое усилие отдалось всплеском боли в истерзанном теле, а следом пришел ужас, а с ним - понимание, что она вовсе не хочет смотреть на себя.
Что она там может увидеть? Раскрошенная в труху, разбитая на части, никогда не имевшая себя, потерявшая смысл и цель своего существования, подменившая его мелкими поводами жить, просчитавшаяся в самом главном.
Тогда заговорил Кош:
- Тебе предложено нечто очень большое, ты можешь взять это или отказаться, но ты не можешь разорвать это на куски. Да или нет?
И внимание ее обратилось внутрь ее самой, и вся жизнь пронеслась перед внутренним взором яркими всполохами. Принять - что? Все эти годы потерь, обид и страданий, редко-редко перемежающиеся мимолетными пятнами счастья.
Сказать "да" - той девочке-сироте при живых родителях, бросивших ее на воспитание в заведение, напоминающее помесь монастыря и казармы, так никогда не позволивших ей узнать - почему?
"Да" - ломающей душу идеологии, запрещающей сомневаться и верить, сострадать и любить, в которую она так верила какое-то время, потому что ей хотелось во что-нибудь верить. Стоит ей вспомнить сейчас о себе молодой, как внутренности свиваются в жгут от стыда - а она еще не успела ничего натворить, никого не убила, не пытала, не свела с ума. Только смотрела, как это делают другие, и остановилась - слишком поздно, для того, чтоб не корчиться в муках вины.
"Да" - прошедшим впустую годам, занятым той работой, которую не она себе выбирала, просто никто не давал ей возможности выбирать.
Вот, она чувствует вкус своей жизни на языке, и она горька, как полынь.
"Да" - внезапной, одинокой и страшной смерти Коша, случившейся, когда Лита была за тысячи тысяч миль.
"Да" - ледяному холоду Улкеша, испытывающего ее на прочность - зачем? Или просто потому, что он не мог быть другим?
"Да" - жестокости правительства Ворлона и ответной жесткости перепуганной кучке людей, убившей в страхе того, кто показался им самым досягаемым врагом из всех?
"Да" - одиночеству и забытости после великой войны, мелким и оттого еще более унизительным бюрократическим дрязгам, безработице и безденежью?
"Да" - гибели ее человеческой любви, так внезапно появившейся и так же быстро отнятой у нее. Хоть бы она знала, кого винить - ели бы ей стало легче от того, что можно кого-то обвинить - за то, что никогда не вытравит из памяти образ своего любимого,корчащегося в пламени и дыму.
"Да" - самой себе, отчаявшейся и озлобленной, перевернувшей станцию вверх дном, перепугавшей всех до полусмерти разрастающимися сверхъестественными и непостижимыми для них всех способностями, подаренными ей ворлонцами?
И Улкеш поворачивается к ней и кивает, и во всем его облике чудится непреклонность и несгибаемая воля, готовая выдержать любое страдание.
- Вы меня бросили - почему? Вы делали для меня все - сначала, я думала, так будет всегда - почему вы оставили меня одну? Я бы поняла, - "нет,не поняла", - если б вы не могли - я думала, вы умерли, - она гневно приподнимается и указывает на каждого из них раскрытыми ладонями. - Испытания, да? В этом мог быть какой-то смысл, ели б они сделали меня лучше, сильнее или добрее - но они не сделали. Я не стала лучше, я стала злее, я сделела много всего, о чем смертельно жалею, и чего теперь не исправишь.
- Смысл не в том, чтоб не совершать ошибок, - сказал Улкеш.
Она обхватывает себя руками за плечи, раскачивается взад-вперед, захлебывается слезами, шепчет, причитая бессвязные слова, не способные выразить глубину ее горя.
- Выберешь ли ты отказаться от любого смысла, потому что не смогла найти смысл в каждом событии, поступке и мысли?
Она поняла. Смотрела на них недоверчиво, исподлобья.
- А кто решает, есть ли смысл? Вы? Кто вы вообще такие, чтоб решать за других, зачем они живут? Нет? Вы скажете, это не так, и решать - мне, но ведь это вы определили мою жизнь, сделали ее такой, а не другой - во всем, во многом - даже в том, что я телепат, а не простой человек. Разве не вы превратили людей в телепатов, не спрашивая их об этом, не давая возможности решить, хотят ли они этого?
- Может быть, да, а может - и нет. И мы не знаем, кто родится телепатом в каждом поколении.
- Мы не выбираем, кого позвать, мы зовем - и ждем тех, кто откликнется. Ты услышала нас.
Лита подняла взгляд на Коша, который чуть покачивал головой, сосредоточенно и сочувственно, пошевеливал короткими отростками-трубками, симметрично выступающими по краям плавного обвода скафандра. Она чувствовала в нем сострадание, но было ли его чувство хоть немного подобно человеческим? Она всегда верила, что ему не все равно - но было ли его "не все равно" тем же самым, что испытывал на его месте любящий человек?
И все же само его присутствие утешало ее, обволакивало душу, как обещание невиданного счастья, зачеркивающего все прежние горести, и ей захотелось снова окунуться в него, позволить себе утонуть, как и прежде.
Как человек, долго идущий по безводной пустыне, находит оазис, где вода в глубоком колодце прозрачна и холодна, и растет зеленая трава, и он поднимает скрипучим воротом ведро, опускает в воду лицо и руки, ловит на дне ускользающую звезду. Красота, в которой нет изъяна, не заключенная в материи, любовь без страсти, не заключенная в чувствах, истина, которую нельзя оспорить. Она не подозревала, что так бывает, и думала встретить что-то подобное, но когда встретила - узнала сразу, будто всю жизнь ждала только его одного.
Да.
Острая боль и тяжесть в душе медленно отходили под натиском других, трудно определимых, но знакомых чувств. Лита попробовала повернуться - и почувствовала, как затекла нога от долгого сидения в одной позе. Побаливали недавние раны на теле, но это было ничего. Лита снова коснулась висков, почувствовала приближающуюся дрожь и покалывание в пальцах, и ту особенную пустоту и ясность в голове, и жар, растекающийся в груди, и ее непросохшие еще глаза наполнились новыми слезами.
- Кто вы? - без прежнего упрека повторила она. - Кто же вы, что за одну встречу с вами я могу смириться со всем?
– Я – порядок и предопределение, я – симметрия кристаллов и гармония соединений элементов, я – законы, которые нельзя нарушить, я – лед, я – вопрос, требующий ответа, я – призыв, я – основание, я незыблемость и верность, я – тот, кто заставляет идти, я – меч, и лезвие мое остро, – сказал Улкеш.
Кош сказал:
– Я – порядок, воплощенный в случайности, я – извилистая линия цветка, я – невидимая глазу асимметрия живого организма, заключенная в симметрии, я – дыхание жизни, а жизнь всегда более упорядочена, чем смерть. Я – тепло, я - возможность преображения. Я выполненное обещание, я ответ на вопрос, который был не задан, я тот, к кому идут. Я – отдых неустанно ищущих.
Комната таяла и плыла, линия, где встречались потолок и стены, двоилась и теряла очертания. Только двух ворлонцев Лита видела по-прежнему четко - и огромное зеркало в тяжелой раме между ними. Она уже знала, что придется подняться и посмотреть на свое отражение, больше того, знала, что сделает это. И в какое-то мгновение поняла, что сможет. Нет, она не перестала бояться, не перестала стыдиться и сожалеть, ей не стало все равно. Это ее жизнь, как ей могло быть все равно? Можно ли стереть хоть одно мгновение прошлого, которое прошло - и никогда больше не повториться, хорошее ли, плохое, безвозвратно потерянное, то, которое она выбрала и прожила, то, которое выбрало ее, сделало ее той, которой она стала. Можно ли хоть что-нибудь зачеркнуть, как строчку на исписанном листе? Она слишком много пыталась зачеркнуть, и теперь с горечью поняла, что мерзко быть исчерканной бумажкой, черновиком человеческой души.
- Я так же сильно, как ты, не люблю беспорядок, - сказал Улкеш, - но приму его ради высшего порядка. Я могу разделить твою боль.
- Драгоценная душа моя, - сказал Кош, - я могу осушить твои слезы.
И тогда она поднялась на ноги, качаясь, сделала шаг вперед и заглянула в темную, как озеро, поблескивающую гладь. И она увидела себя, но, еще яснее, вглядевшись, увидела в глазах отражение яркого света, и подняла, удивленная, взгляд на ворлонцев.
Скафандры исчезли, и оба ворлонца парили над ней в своих истинных обличьях, окутанные туманом, светом и дымом. Комната тоже исчезла, за ней растворилось в воздухе и зеркало - искусная иллюзия великого разума. Лита почувствовала, что тонет, и тут же поняла, что тело ее исчезло, а сама она – дух, парящий посреди неведомых пространств, и все, что она ощущала до сих пор, было миражем, фантомной болью. Ей не было страшно. Сверху, сквозь кирпично-красную завесу, прорывались широкие полосы света, такого густого, что в нем можно было искупаться, ходить по нему. Она вгляделась внимательнее и увидела то, что было скрыто от смертных глаз: мириады молекул, атомы и частицы, пространства и другие миры, заключенные в них. И Кош, огромный, как целая вселенная, скользнул рядом, и она узнала в узлах и пучках сочленений и жил его сияющего тела карту скоплений галактик и великих звездных стен.
Она ощутила вдруг бег планеты и поняла, как быстро они мчатся вместе с рыжими облаками, уходящими в мерцающие глубины, где нельзя было рассмотреть землю, и только видно было, как вьются клубы тумана, гонимые инопланетным ветром. Несколько порывов отнесли пушистую сизую тучку в сторону, и Лита увидела цветы, поднимающиеся вверх на зеленых стеблях, покачивающие мерно огромными головами из лиловых и синих лепестков. Это были ворлонские корабли, вырастающие из недр планеты.
Она услышала хор звенящих голосов, сплетающихся в искусную симфонию: она назвала это голосами, только потому, что слишком привыкла к прежним, телесным обозначениям, и не имела других слов. Но теперь ей казалось, что она может видеть звук и слышать свет. Их было тысячи - отдельных мелодий, вспышек света, сочетаний цветов, но ни одна не заглушала другую, и Лите казалось, что она сможет узнать любую, лишь единожды прислушавшись и вычленив ее среди прочих - если только хватит вечности прослушать все.
Рядом были те, чьи голоса не нуждались в усилиях для узнавания - теперь ей казалось, она знала их всегда. Улкеш несся вперед кометой, красивый и грозный, и она восхищалась его красотой.
- Где мы? - спросила она, уже догадываясь, каким будет ответ.
- На Ворлоне.
- Но я была там, он не такой!
- Ворлон - планета из газа, ты не смогла бы там быть... пока была жива. Ты была на спутнике Ворлона.
- Пока была жива... а вы - вы живы?
- Мы прошли сквозь смерть, как и ты. И теперь впереди нет ничего, кроме вечности.

110

День проходил за днем в страшной тревоге, которая накатывала ледяными черными волнами, затопляла душу и пожирала мозг. И можно было, пожалуй, уже не притворяться, что причинами этой тревоги были какие-либо из множества нелегких обстоятельств жизни, будь то война, исчезновение капитана на За’Ха’Думе, горе Ивановой и Деленн, недовольство ворлонца или что-нибудь еще. Тоска росла изнутри, она, несомненно, питалась внешними событиями, с остервенением хватаясь за любой повод и раздувая его до масштабов вселенской катастрофы, но повод – не причина. Причину Лита найти не могла, или, быть может, не хотела. Она пыталась отвлечься в делах, и действительно, сосредоточение на какой-либо задаче вырывало сознание из цепких лап тоски, пусть ненадолго. Счастье еще было в том, что ей не приходилось выдумывать себе занятие самой и не приходилось выбирать, делать или не делать – приказы поступали сверху и не подлежали сомнениям. Она думала, что ворлонец чрезмерно нагружает ее работой, потому что совсем выбилась из сил, не подозревая, что всю энергию пожирает это поселившееся внутри страдание. Если бы Улкеш оставил ее в покое хотя бы на один день, она бы легла пластом в своей каюте и больше бы не встала, вросла бы в диван волосами и кожей.
Впрочем, он тоже вел себя странно. В один из дней Лита решила, что ей нужно чем-то порадовать себя, пошла в торговый сектор и накупила всякой дребедени: полочку с хрупкими резными ножками, клеенчатую занавеску для душа, коврик на пол перед дверью. Денег ей было не жалко, ворлонская империя исправно платила ей жалование – корабль купить не хватило бы, но полочку – почему бы и нет?
Когда Лита прикручивала ножки к доске, в комнату вплыл Улкеш, как всегда излучая суровость одним своим видом. Мебельная деталь застыла у Литы в руках, она съежилась под взглядом красного глазка, вспоминая судорожно, не забыла ли она какое-либо поручение или время встречи, из-за чего посол соизволил собственной персоной навестить ее и напомнить об упущении.
– Убери, – сказал Улкеш.
Лита переставила полуразобранную полочку за диван, встала перед Улкешем и замерла – руки за спину, носочки врозь, напряженный взгляд.
– Совсем убери, – ворлонец вздернул недовольно механическую голову скафандра, широкий воротник-полумесяц качнулся.
Напряженный взгляд сменился недоумевающим. Нет, если бы Лита не провела в обществе ворлонцев уже около года, она бы никогда не смогла бы понимать их достаточно для того, чтоб работать на них. И сейчас она вполне поняла, чего хочет от нее Улкеш, только не поняла – зачем?
– Убрать? Но… я… я только купила!
– Вот именно, – исчерпывающе и безжалостно ответил ворлонец.
Лита, едва сдерживая поток раздосадованных мыслей, подняла полку из-за дивана, отвинтила ножку и сложила все детали назад в коробку, размышляя, вернут ли ей деньги, если она вернется с товаром в ближайшее время, и чем таким прогневала полочка Улкеша, на ней, вроде бы, не написано «чего ты хочешь?» или чего-нибудь еще, выдающего принадлежность Теням.
Или, может быть, «чего ты хочешь» на ней все же написано? Улкеш прошелся по комнате, зацепив скафандром еще одну коробку, его въедливый глазок окинул каждый предмет – Лите даже показалось, что она наяву видит тонкий луч, словно лазер, прорезающий пространство. Сердце у нее екнуло.
– Все убери, – наконец изрек ворлонец.
Лита в первое мгновение попыталась прикинуться, что не понимает, но Улкеш развернулся к ней всем корпусом и надвинулся ближе, задирая кверху голову – он был ниже Коша, скафандром, если быть точным, и если тому приходилось опускать голову с глазком, чтоб смотреть собеседнику в глаза, отчего его облик становился мягче и спокойнее, то Улкеш, напротив, голову поднимал, и выглядел от этого еще надменнее. И под этим непреклонным взглядом, еще более усиленным телепатическими волнами, окатывающими ее сознание, словно холодный душ, Лита не могла себя обманывать.
– Но… – она беспомощно развела руками и посмотрела на свои дорогие вещички. – Мне же нужно на чем-то спать, на чем-то есть, одежду складывать куда-то?
Наверное, стоило бы разозлиться, затопать ногами, сказать «да что вы себе позволяете?» или «это мои вещи, а не ваши!» – но Лита почувствовала лишь странное опустошение и досаду, не на Улкеша даже, а на себя, и потому что уже начала прикидывать, как обойдется без мебели и прочих предметов обихода, поняла, что обходиться без них ей не хочется и расстроилась.
– Ты привязана к ним. Это отвлекает. Освободи себя.
«Да уж, отвлекает, – подумала Лита, теперь начиная чувствовать злость. – Отчего, хотелось бы мне знать? От пережевывания собственных страхов? Работу я и так нормально делаю».
– Да, – сказал Улкеш, качая лиловыми рожками скафандра. – Нет.
Лита все же была прошаренный телепат, поэтому она поняла без труда, к чему относится «да», а к чему – «нет», но не преминула похвалить саму себя за догадливость и ругнуться втихаря на своего начальника, что его отрывочные речи совершенно невнятны и будь на ее месте кто-нибудь не такой умненький, он бы запутался. К сожалению, ушлый ворлонец считал и эти ее тайные мысли, наградив в ответ потоком презрения.
Теперь Лита обиделась всерьез. Особенно на «нет», которое ставило под сомнение ее профессиональные качества. Она села на диван, сложила руки на коленях и уставилась на Улкеша злыми глазами, вполне отражающими всю бурю кипевших в ней чувств. Надо сказать, в позиции снизу вверх ворлонец действовал еще более подавляюще.
– Кончишь вот это, – он имел в виду обижаться и злиться, – вынесешь вещи.
– Нет, – ответила Лита, цепенея от собственной храбрости.
Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, и эти секунды показались Лите бесконечно долгими. Все мысли умерли у нее в голове и, кажется, она даже дышать забыла.
«Поднимайся», – телепатически просигналил Улкеш, словно потерявший дар речи от возмущения.
Лита поднялась, словно марионетка, которую тянули сверху за невидимые ниточки. «Чего он мне сделает, в конце концов, – зажужжала в голове назойливой мухой проснувшаяся мысль. – Ну, работаю я на него, ну, и что? Пси-корпусу не выдаст, небось», – пси-корпус был самой большой страшилкой для нее очень долго, но сейчас даже думать о нем было смешно.
«Снимай пиджак и блузку».
От неожиданности Лита прикусила язык и теперь чувствовала неприятно зудящую ссадину, цепляющуюся за зубы слева. Сердце словно провалилось куда-то в живот и гулко ухало там, виски ломило, а недобитые мысли жужжали, как гнездо растревоженных ос, но там не было ни одной хоть сколько-нибудь связной.
«А?»
«Что?»
«Ой бля».
«Ой, кажется, я вляпалась!»
«Не надо было его задирать».
«А я что, я ничего, да я… да он… да что это вообще такое?»
Она не понимала, что он собирается делать дальше, но чувствовала, что в их отношениях наступил переломный момент. Или она сейчас согласится – и тогда она позволит ему все, что угодно, или она воспротивится – и тогда что? Тогда что? Уйдет от ворлонцев? Куда? Они позволят ей уйти, с ими сокрытой силой внутри? Запрут ее? Убьют ее? Заставят подчиниться телепатически? Вертелись с тихим писком какие-то отрывки из трудового кодекса, о том, что такое обращение непозволительно и недопустимо и нарушает все ее права – и ей самой было смешно. Уже с Кошем было понятно, что их связь выходит далеко за рамки профессиональной, но Кош… Кош бы никогда не потребовал у нее это. Кош был с ней бережным, Кош ее не ломал. А Улкеш пришел на его место и думает, что получил над ней такую же власть, как Кош, только по праву занимаемой должности.
Или – или. Времени думать не было, или она хотела считать, что не было, не хотела думать, что делает и почему. Не могла обманывать себя, что выбора нет – что-то подсказывало ей, что выбор есть всегда, но то, что следует за ним, могло быть невыносимо. И сейчас, уже расстегивая дрожащими пальцами пуговицы пиджака, едва сдерживая слезы, она поняла вдруг, что смерть или заточение в ворлонской камере было бы для нее менее страшно, чем простое «уходи». И пусть будет все, что угодно. Все, что угодно – им.
Блузка полетела на диван следом за пиджаком, Лита осталась перед Улкешем почти полностью обнаженной выше пояса и уже потянулась к застежке лифчика, не понимая, чего он вообще хочет и зачем потребовал у нее раздеться. Ее трясло крупной дрожью, так, что приходилось стискивать челюсти, чтоб зубы не стучали, кажется, она прикусила язык еще раз, но уже не заметила этого.
«Давай, к стене», – кивнул Улкеш и уже, видя ее готовность слушаться, подтолкнул ее невидимой силой сам, развернув лицом к стенке. Лита уперлась в нее ладонями и локтями, оглянулась на застывшего ворлонца испуганно и беспокойно. Она уже начала догадываться, что он собирается устроить, и недоверие мешалось в ней с какими-то сложными и странными чувствами, словно бы она возмущалась и ужасалась не от того, что с ней делают, что она позволяет с собой делать, а от того, что она должна бы возмутиться – но не может вытащить из себя негодование и злость.
Она отвернулась к стене и опустила голову, то ли потому что Улкеш попросил незаметно, то ли просто так. Целую вечность, как ей казалось, она слышала только тишину и шум собственной крови в ушах и стук сердца, и уже готова была взмолиться – ну давай, чего же ты ждешь? И тогда раздался характерный, непонятно откуда знакомый энергетический треск, и плечи пронзила острая, словно от плети, боль. Лита поджала губы, повела плечом. Сразу стало будто бы легче, умерилась дикая дрожь и тяжелый ком в горле провалился куда-то, перестал душить.
«Я разберусь с этим позже», – сказала она мыслям, твердившим, что происходит нечто крайне возмутительное и из ряда вон выходящее. «А пока – цыц».
Следующий удар прилетел по лопатке, обжег предплечье захлестом – Лита выдохнула и задышала ровно и глубоко, пока боль расползалась по телу и затихала. Ненадолго затихла – потому что вскоре снова раздался треск и снова возникала острая, протяженная боль. Свитый в тугой жгут энергетический пучок бил, как кнут, и Лита не могла видеть, но чувствовала, как по спине расползаются долгие красные полосы.
После третьего удара вышибло все мысли, осталась одна боль – затихающая, возникающая, накатывающая высокой волной и отступающая, как прибой. Вначале она держалась, затем принялась вскрикивать, сперва едва слышно, затем – уже не стесняясь, прикусывая губы и наклоняя голову набок, к плечу, отчего-то так было легче.
Удар, еще удар. Лита замирала, услышав сухой треск, вскрикивала громко от боли, шумно дышала, всхлипывая, мотала головой, роняя текущие по щекам слезы. Улкеш, разукрасив ей полосами спину, саданул разрядом пониже, по обтянутым тканью округлым бедрам, Лита ойкнула и приподнялась на цыпочки – следующий удар прилетел по тому же месту, а потом снова пронзил лопатки. Улкешу было жалко литиной юбки больше, чем литиной кожи. «Да ладно, мог бы уж приказать мне и полностью раздеться, чего уж там», – подумала Лита, выгибаясь под следующими ударом.
Но думать некогда ни о чем, потому что настигает боль, кажущаяся невыносимой, словно ломает плотину внутри, и Лита кричит в голос, хлюпая, не стесняясь того, что ее может услышать кто-нибудь, случайно проходящий мимо по коридору. Уже – все равно, плевать на все. Она кусает руку у плеча, корчится в судорогах рыданий, едва не сползая по стенке, в которой ногти процарапывают полоски. Вскидывается при новом ударе, чтобы закричать снова пронзительно и страшно – да, наверное, со стороны все это выглядит чертовски страшно, но ей, как ни странно, хорошо и спокойно, и можно просто орать, забыв обо всем.
Улкешу тоже не страшно. Он подходит плавно ближе, совсем близко, едва ли не касаясь складками мантии ее тела, а голову почти кладет на плечо. И впервые со времени их встречи ей видится ласка в его движениях.
– Хватит? – спрашивает он, и звон ворлонской речи за механическим голосом переводчика нежен и мелодичен, особенно в сравнении с треском энергетических разрядов.
– Да… нет… – сбивчиво отвечает Лита, сама путаясь в том, чего ей сейчас нужно – чтобы это кончилось побыстрее или – чтобы продлилось еще и еще.
– Раз так, – Улкеш не отходит, а бьет ее прямо здесь, и краем глаза она видит голубые молнии, проскакивающие между скафандром и ее телом, обвивающие юркими змейками. И она снова кричит, упираясь в стенку, так, будто в этом крике может выразить всю тоску, преследовавшую ее несколько месяцев, и все горе, скопившееся на дне души.
И когда удар уже отболел, продолжает всхлипывать, слегка завывая, втягивая капающую с уголка рта слюну – впрочем, уже плевать, какая к чертям разница. Улкешу точно плевать, наверное, ему люди в принципе кажутся жалкими – зачем тогда ей мучиться и держать лицо, прикидываясь более стойкой и более сдержанной, чем она есть? Пусть лицо кирпичом и элегантные манеры останутся для официала и церемониальных приемов. Пусть никто никогда не узнает, что происходит тут между ними двоими, пусть она будет и дальше ходить перед Ивановой и Деленн с непроницаемым взглядом и говорить что-то вроде: «Этот ворлонец… вы не знаете, какой он!»
И правда, не знают. После пары хлестких ударов, почувствовав, что теперь уже точно - хватит, она разворачивается лицом к нему (он не мешает) и сползает тихо на колени, утыкается лбом в жесткий панцирь скафандра, обнимая руками мантию. Она не знает, что хочет выразить этим жестом и надеется, что он поймет ее лучше, чем она сама. Обостренным чутьем телепата ловит движения его души, как улавливала бы дыхание живого существа, находящегося так рядом - так четко, так ясно, пусть не может дать им названия. Ни презрения, которое сквозило в начале, пока Лита еще брыкалась и пыталась что-то доказать, ни сочувствия, может, и к лучшему, потому что сочувствие сейчас показалось бы ей обидным.
А так - ничего, все идет, как положено. Улкеш и не сомневается в этом. Медленно, давая Лите понять, что все уже завершается, он отстраняется, оставляя ее на полу у стены.
– Придешь в себя – вынесешь вещи, – он даже не приказывает, а констатирует факт: все так и будет.
Лита сидит, обняв себя за плечи, спина у нее саднит. Лита кивает на слова ворлонца, глядя на него изменившимся взглядом, в этом взгляде - и удивление, и узнавание, и страх.
Улкеш смотрит на Литу, затем - на диван, где валяются ее сброшенные одежки, затем - снова на Литу, распластавшуюся на полу.
– Матрас можешь оставить, – заявляет он и направляется прочь из комнаты.
На ватных ногах, словно пьяная, Лита поднялась, придерживаясь за диван, взяла блузку, но вместо того, чтоб надеть, почему-то прижала к груди, скрестив руки, и пошла к зеркалу в душевую - оценить нанесенный ущерб. Завернула голову как можно сильнее, изогнулась, пытаясь рассмотреть получше розовые полосы, рассекавшие плечи и спину, провела с любопытством по ссадине на предплечье. Пониже спины тоже болело не слабо, и Лита задрала юбку, приспустила колготки, чтоб полюбоваться на отливающий фиолетово-красным продолговатый синяк поперек ягодицы - странное дело, выглядел он куда хуже розовых полос на спине, может быть, Улкеш просто не пожалел сил, полагая, что ткань смягчит удар.
Подумать только – ее высекли, как девчонку, только потому, что она посмела сказать "нет". Вот влипла же с этими ворлонцами. И вдруг отчего-то ей стало так смешно, что она засмеялась тут же перед зеркалом, пряча глаза от самой себя, а потом сразу, без остановки, заплакала. Стоило бы, наверное, подумать, что из этого всего следует и как далеко она зашла - но мысли путались, думать не хотелось.
Нахлынуло странное ощущение, что все уже решено, за нее, пусть и не без ее согласия. Парадоксальным образом, следуя своим желаниям, ты никогда не получишь того, что хочешь – об этом Лита начала догадываться давно, но сейчас ее осенила другая, не менее парадоксальная догадка – о том, что лишь отрешившись от себя, можно наконец узнать, кто ты. Смутная догадка, что все, во что она верила раньше и в чем была уверена, могло оказаться неправдой, была такой жуткой, что перед эти ужасом отступал любой другой.
Какое-то время Лита смотрела на свое отражение в зеркале, не пытаясь осмыслить, что с ней сейчас происходит, а потом очнулась словно от забытья, вытерла лицо, пригладила волосы, оделась и пошла в комнату складывать вещи.


Вы здесь » Black&White » Общение » Записки о безнадежном #2, хлад и тени


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC