Black&White

Объявление



Добро пожаловать на ТРПГ Black&White, друг.

Это авторский мир на стыке темного фэнтэзи, готического хоррора, мистики и стимпанка, этот мир, который они зовут Фернасом, уже переступил черту гибели, это – бытие после смерти, тягостное, бессмысленное, и безжалостная длань окончательного умирания надо всем. Ад, настигающий при жизни, не оставляет ни единого шанса остаться белым, нетронутым, чистым; каждый герой – отрицателен, каждый поступок – зло, все помыслы черны, но не осуждай их: и после конца света никто не хотел подыхать.

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Black&White » Письма и личные записи » Хозяин колодца


Хозяин колодца

Сообщений 1 страница 17 из 17

1

http://sg.uploads.ru/t/d7tfr.jpg
(тыкабельно)

Рассказ Короля-Ондатры о рыбной ловле в пятницу, Сергей Калугин
(Музыкальная тема, рекомендуется к ознакомлению, тоже тыкабельно)

Отредактировано Elestrin Mayan (2015-04-12 16:57:37)

2

И снова в его саду пели травы под лаской теплого ветра, и небывалые цветы источали душный томный аромат – лилово-черные лепестки, жадные сочные листья, стебли и нити, веревки и узлы, пальцы и когти, а под землей только змеи, корневища да тьма. У косматого ясеня покривился от старости ствол, скрепленный цепями, корни вылезли из земли, словно чьи-то заскорузлые руки, так и не сумевшие дотянуться до врага, там его ветви и кудрявая легкомысленная листва, там на резном деревянном ложе спит тихим вечным сном женщина. Глаза ее закрыты и веки ее не дрожат от потусторонних видений, усталые руки, усеянные тонкими белесыми шрамами, сложены на груди. У нее молодое лицо, но морщины сеткой легли у глаз, паутиной бегут по кистям, бесстыдная седина прячется в темных волосах, ах, какими жгуче-черными они были когда-то...
Элестрин Майан долго стоял и смотрел в знакомое до последней черточки лицо, а потом бережно убрал упавший на губы тонкий лист и, обойдя, сел на землю в ее ногах, неловко разведя в стороны свои белоснежные крылья.
Тысячи лет пройдут, а трава так же будет петь на ветру в угоду своему создателю, и листья станут танцевать, осыпаясь с ветвей его сада. Тысячи лет как один сезон, вода ручья, что из прозрачной станет черной и обратно прозрачной, но ничего не изменится, пока он сам этого не пожелает, пока не решится, пока в груди не станет слишком тесно от однообразия дней и ночей. Теперь, каждый рассвет ему душно и больно, и песни, которые он без слов играет на своей колдовской арфе, становятся все тоскливее.
И здесь нет тайны – он больше не может жить в мире, который окружил его, словно стена чужих воинов, безглазая стена отверстых ртов, и непрекращающийся крик их лишил голоса его самого. Сколько лет он бродил между людьми, между теми, от которых вышла когда-то женщина, что спала теперь в его саду, сколько раз он слышал их молитвы и плач, и в бессилии своем мог только вторить бессмысленным бессчетным воплям, что от земли поднимаются в пустое небо. Он был там, был в этом небе, измерил белыми крылами его вдоль и поперек, владения ветров и страны грез, целые миры, что, подобно пузырям, плывут в никуда из ниоткуда, но ни разу еще Король-Чародей не встречал тех, кто умел творить. Кто смел это делать и кому держать ответ за все ошибки, за смерть и боль, за грязь и злобу, что плодилась и не знала предела. Элестрин Майан не ведал, кого судить, и к кому взывать, ложными оказались все боги, из которых нескольких в отчаянии и ярости он сокрушил в их храмах, пустых изнутри, как скорлупа вытекшего яйца.
Уже очень давно Король-Чародей стал понимать, что именно должен, что предначертано ему сделать, но боялся. Мучительные весы в груди, нити, зацепленные за кровавую лезвийную боль – его страх, страх сделать хуже, страх причинить еще больше зла. Наконец, страх преуспеть и оказаться единоличным повелителем всего, что будет  в новом сущем, самому стать единоличным и несовершенным судьей всему. Но теперь настало время, когда жить со страхом невыносимо, и остается только действовать, прося прощения у неведомых и мудрых творцов, что, быть может, спят где-то так же, как эта ведьма.
Она единственная понимала, что гнетет его. Она так недолго была рядом, но так многое успела понять... и, кажется, даже простить ему все, что он с ней сделал. Король прислонился к теплому ложу Танцовщицы, ведьмы, имя которой, по преданиям, стерлось из памяти живущих, он один его хранил, как бесполезнейшую драгоценность. Шкатулки и руны, цветное перышко, камень с дырой посередине, цветное стекло, осколок зеркальца – оно там же, среди этого мусора, трогательно-детского, глупого... Рамона. По-крестьянски и просто звалась чудовищная сила, пришедшая в этот утлый гибнущий мир, один из многих, что был осенен присутствием великого чародея-сида. Один из многих, но единственный, что смог заинтересовать его чудовищной загадкой своего бытия-после-гибели. Что за мастер сжалился над этими народами, кто протянул руку, чтобы удержать рассыпающуюся во прах реальность?
Это больше не будет тайной. Она долго хранила ее, но настало время разрушать каменную скорлупу тайн.
Рамона!
Золотой свет играет на полусомкнутых ресницах; жадно, словно в последний раз он взглянул в синее небо, расчерченное ажурной ясеневой кроной, а потом упала бессильно голова и его колдовской взгляд обернулся внутрь, в туман и мглу, в покорный и покоренный океан.

...Дом у края леса. Добротный, деревянный дом, и солнце горит на резных наличниках, темнеют в синем небе головы коней над скатами крыши, и пестрые коровы лежат у стены в тени, провожая гостя равнодушными взглядами. Дети играют на крыльце, подняли головы, испуганно глядя на его странные одежды, на лебединые крылья за спиной. Дети... Элестрин только вздрогнул. Их точно не было во сне, который он подарил ведьме, значит, она сама все изменила, но тогда насколько сильно? Что там будет, за порогом? Вдруг, не будет ее вовсе? Может, она уже умерла, и за домом он отыщет лишь одинокую могилу? Птичьи когти скрежетнули по деревянному забору, сжались, закаменели пальцы, так резко похолодело в груди приступом отчаянной слабости. Не успел?!
- Рамона!
Девочка в длиннополой синей рубашке поднялась и скрылась за дверью, оглядываясь на незнакомца, но кого она позовет? Кто явится на зов? Что сделала ведьма с миром грез, в котором жила? Воздух, колючий и горький, обдирал горло, и Король-Чародей пытливо всматривался в окна – белые занавески не дрогнули, чтобы пропустить подозрительный взгляд, и, пока смотрел, упустил миг, когда распахнулась дверь.
Она стояла на крыльце, и во всей позе, в опущенных руках, в потемневшем взгляде бился страх, почти такой же, какой сделал стеклянно прозрачными его собственные глаза.
- Ну зачем же ты пришел, Элестрин Майан?! – Закричала-запричитала, ведьма и, пошатнувшись, медленно опустилась на ступеньки, закрыла руками лицо, уже не похожее на то, что он хранил в своей памяти, лицо старухи со сгорбленными плечами, с кистями, одетыми в сети тонких шрамов.
- Проведи меня к своему колодцу. – Тихо сказал маг, он стоял перед ней, и белый горностаевый мех его плаща купался в пыли, и вышивка на рукавах покрыла загорелые предплечья узором золотых бликов. В пыль он упал перед ней на колени, и силой отвел руки от лица, ища взгляда, ища ответа и согласия:
- Дай мне напиться из него, Рамона!
- Ты не сможешь. – Глухо ответила ведьма, и полузабытая сила поднялась было в ее взгляде, и тотчас опала, точно волна откатилась назад. – Не для тебя он поставлен, Элестрин Майан.
- Я отниму у тебя все, что дал. – Голос его был тих, но ярость зазвучала в голосе, и звериным оскалом исказилось красивое лицо, - Я развею по ветру сны твоих детей, которых ты себе выдумала, я разбужу тебя и вышвырну из Мол Риама!
- Ты погибнешь...
До крови, до боли стиснув когтями ее запястье, Король-Чародей, безумный, с горящим взором, ждал ответа, не видя слез, что текли по лицу ведьмы, растекаясь по морщинам, и только одного ответа он жаждал, и его он получил.
- Идем.
На заборе оставив вышитый алым и зеленым платок, что было повязан на голове, Рамона распустила длинные волосы, что доставали почти до земли и, так же, как в саду, они поседели-посерели вполовину. Обернулась, то ли чтобы позвать еще раз, то ли ожидая, что страшный гость откажется, одумается, но нет. Двинулась прочь, словно каждый шаг – через боль, словно с каждым шагом хотела заговорить, но пугалась, боялась разозлить безумца. За домом, за лесом, за дикой лебедой и за покосившимся загоном для коров, за двумя холмами, в поле чернел выложенный камнем круг, выдранный из другого мира, где не было ни камня, ни даже цветов, и две ступени обрамляли зияющую дыру, и стены ее, сухие и укутанные тонкими бледными стеблями, высохли и потрескались.
Рамона снова обернулась – взгляд безжалостный и злой душил и лишал воли. Здесь всесилию ее была проложена граница, но знал ли он, что у достигших грани есть два пути? И ожесточенно набрякли в уголках губ злые складки.
- Напрасно ты пришел, Элестрин Майан.
Руки брошены вниз, руки ищут чуткими ладонями движения и эхо под землей, и медленно начинают подниматься ладонями вверх, и ревущее прозрачное золото, что подобно хмельному яблочному вину, поднялось из невообразимой глубины и в запахе яблок, помолодевшая, яростная, ведьма улыбнулась, вдохнув гнилостный яблоневый аромат.
- Здесь погибель твоя, Король...
Но он не смотрел на нее, будто не видел жуткого седого ореола спутанной гривы, не видел отпечатков великой скорби и отчаянной злобы на лице, не видел воздетых рук, но смотрел назад, за ее плечо, туда, где золото, поднявшись до самых краев, заструилось по ступеням.
И охнула ведьма, когда бесстрастная ртуть серых глаз ожгла взглядом, тихонько выдохнула, оседая наземь и погружаясь в сон во сне, и сон этот был ужасен, ибо она посмела ослушаться его воли, а Элестрин Майан, обойдя беспомощное тело, опустился на одно колено и, зачерпнув искрящейся воды ладонями, пил, пил и не мог напиться, задыхаясь от сладости и томительного предчувствия. А потом он обернулся и достал из ножен на поясе короткий кинжал с серебряной рукоятью, ухватил длинный локон ведьмы, отсек его и, обернув вокруг пальцев, перевязал шнурком, что скрывался, намотанный на запястье.

Он проснулся резко, словно от пощечины, и перед широко раскрытыми глазами кипела листва,  растопыренными лапами ясень встречал похолодавший ветер, бросая на лицо мозаику солнечных зайчиков, но во рту стоял сладкий привкус яблок, а на левой руке колол тонкую кожу уродливый амулет. Только отчего-то тяжело было подняться; неловко опершись о ложе безмолвной ведьмы двумя руками, Король выпрямился, снова отыскал наощупь ножны на драгоценном поясе, склонился над спящей. Тонкий кинжал прочертил тонкую полосу по вялой коже у ее горла, погрузился в плоть, отворяя жилу, выпуская густо-рубиновый поток, что омочил лезвие, кончики пальцев, стек в спутанный ком волос и окрасил стесанный срез дерева, украшенный орнаментом грифонов и змей.
- Прости меня, Рамона... если я не погибну, то верну тебя, и воздам за все, что причинил, но пока прости... – Тихо сказал Элестрин Майан и, пошатнувшись, отступил дальше, чтобы не измарать в крови свои одежды, но сделал лишь несколько шагов прежде, чем упал на колени, и искрящееся золото хлынуло у него из горла.

3

Время шло, сменялись поколения людей, исчезали и отстраивались заново их поселения, города муравейники.
Если бы Элестрин осмелился вернуться в лес Лиадэйн, то нашёл бы там всё то же, что и оставил. Размеренная жизнь могучих дерев, рядом с которыми песчинками проносятся годы, месяцы и дни жизни малых существ – но жизни бурной и динамичной…
И как бы изумился древний сид, остановившись, прислушавшись, вглядевшись и осознав, как глубоко он ошибался.
Лес рос, а всё, что растёт, не может оставаться неизменным. Лес ширился, захватывал всё новые территории. Осеменённые пустоши, одичавшие сады, раздавленные его посланцами замки и рушащиеся под его напором горы.
Лес рос и менялся. И менялась жизнь в нём, хотя – вопреки логике – не так сильно, как его своды – шелестящие кронами, цепляющиеся за землю корнями дворцы.
И, конечно, менялась его Хранительница – вечно молодая, игривая и хищная Лиадэйн, Повелительница Лесных Зверей.

…Минуло чуть меньше года с момента их расставания с Майаном, и под лесными сводами стало на двух сидов больше.
Лиа принесла двойню – девочку и мальчика. Первые дни сеидхе представляла собой самого нежного и любящего зверя и почти не отходила от своих драгоценных крошек.  Особый восторг у неё вызывало,  что на плечах у малышки белел нежный пух, а на лопатках резалась пара крошечных крыльев. Она почти всё время лежала, свернувшись в комок, и пугливо поглядывая вокруг зелёными глазёнками. Её же брат более походил на мать – подвижный и неугомонный, с серым подшёрстком на спине и маленькими, но уже острыми коготками на руках.
Лиадэйн оберегала их, как никаких других своих детей. Эта трепетность объяснялась тем, что она не собиралась оставлять их при себе надолго.
Сеидхе рассудила на свой, полузвериный, лад, что её дети от Майана не должны оставаться рядом с ней.
Они были выше, чем остальные её отпрыски, настолько же выше, насколько сид был выше людей.
Они должны были, имея силу Леса в крови, стать столь же умелыми, как и их отец.
И они НЕ должны были стать ей угрозой. А зная законы Леса, она, его Хранительница, прекрасно знала, что однажды они попытаются занять её место.
И не прошло и полугода, как на границе королевства Майана оказались два крошечных существа. Которые были найдены и обрели новый дом.
Новый дом…
Лиадэйн находилась неподалёку, как зверь и как сид она должна была убедиться, что с её последышами ничего не случится. Но она не могла видеть со своего места, как её мальчонка уполз от сестры и направился в сторону дороги.
Когда показалась человеческая повозка, она насторожила уши и затаилась. И никак не ожидала, что возница разглядит в траве брошенного младенца. Зато увидела, как повозка остановилась, и её сына взяли человеческие руки…
Первым её стремлением было напасть, отобрать, отбить. Но сеидхе удалось перебороть себя, в конце концов – и среди людей были достойные. В конце концов, если судьба распорядилась так, то пусть…
Повозка скрылась. А спустя краткое время красавица-сеидхе с изящными витыми рогами и тонким хвостом с кисточкой, подобрала крылатую девочку и забрала в страну Майана.

…С того дня Лиадэйн стала меняться.
Впервые доверив своих детей внешнему, чуждому миру, она ощутила необходимость… ну, не присматривать за ними, но знать, г д е они. Это было ещё не любопытство к неизведанному, только нужда в знании о нём. Но и эта нужда послужила тому, что сеидхе вышла за пределы себя-той, которая веками неизменно охраняла неизменный Лес, эта нужда стала толчком не только к бурному росту Леса, но и росту себя-новой.
Там, где она появлялась, было эхо леса. Были те же деревья, была та же зелень – пусть и не такая могучая и не такая густая, как её дом. Но всё же даже это эхо могло защитить её, помочь остаться незамеченной чужому глазу, в то время как она наблюдала степенные беседы благородных сидов или невинные и злые игры человеческих детей, выступления-дуэли искуснейших поэтов и политико-торговые споры караванщиков.
Её глаза запечатлевали новые образы, нос поглощал новые запахи, а уши учились отличать сотни новых звуков. И всеми этими новыми ощущениями, впечатлениями и знаниями Лиа щедро делилась с Лесом по возвращению.
И Лес впитывал их, и рос, по земле и в сознании…

…Когда впервые в Лесу появились призраки, Лиадэйн испугалась. Она помнила Золотую Волну Элестрина Майана, помнила его пение и то, что его сопровождало, и сперва подумала, что  т а   ж е н щ и н а  осталась неощутимо в Лесу и теперь явилась за ней.
Но позже она поняла, что никакого отношения к Повелителю Птичьих Стай и его арфе призраки не имеют. Это – воплощённое в реальность Сознание Леса.
Тогда она впервые поняла, насколько всё-таки любима своим домом.
У Лиадэйн появилась своя гвардия – неосязаемые, но физически реальные стражи, похожие на химер и невообразимых гибридов – крылатых, клыкастых и когтистых, гибких, как змеи и могучих, подобно медведям.
Теперь эти Стражи стали её сопровождением, её осведомителями (вместе с самыми обычными животными и птицами) и, самое важное, её спутниками вне Леса.
Там они становились невидимыми, в самом деле «призраками», чьи когти и зубы, впрочем, наносили вполне осязаемые раны жертвам сеидхе.
Лес рос. Лес дышал. Лес ж и л.
И теперь только самые слепые из людей могли этого не замечать…

… Время шло, сменялись поколения людей, исчезали и отстраивались заново их поселения, города муравейники.
Лиадэйн по-прежнему была молодой и игривой хищницей, высокой, но не выше самого высокого из сидов, и не крупнее большого волка.
Однако те, кто смотрел не на внешнюю оболочку, а на суть, был бы потрясён – Лесная Хранительница дышала и жила вместе с Лесом и была столь же велика и могуча, как и он. За милой лукавой улыбкой скрывались колоссальные знания не только о её доме, но и о мире, а в хитро блестящих глазах можно было угадать беспредельную мудрость.

~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~

Ступали по палой листве новой осени когтистые лапы, покрытые чёрной шерстью. Листья тихо шуршала под этими шагами. Но другие лапы, словно сотканные из тумана и дыма, с едва намеченными очертаниями пальцев и угадывающимися шерстинками не тревожили древесную труху, но там, где они ступали, оставались крохотные капельки влаги.
Лиадэйн обходила свои владения в сопровождении трёх безмолвных стражей.
- Эта осень пришла раньше, чем прежняя. – Тихо проговорила сеидхе, ловя очередной планирующий лист. Маленький и круглый, он походил на золотую монетку. Лиа не могла постигнуть, почему люди так трясутся над ними. Нет, она знала, что обладатели сотен и сотен тысяч их живут, как они считают, куда лучше остальных. Но… всё то, что они имели, не стоило и года жизни пожилого отшельника, которых обосновал маленькую землянку на окраине её владений. Лиадэйн не трогала старика, ведь он не нёс ей вреда. Он жил… старался жить, как она – в единении с природой. Поначалу это было смешно и неловко, он столького не знал!
Но со временем он проникался мудростью и щедростью леса, и образ его жизни всё более наполнялся гармонией. Лиа благоволила человеку, и недалеко от его жилища всего через год забил родник о свежей водой, рядом регулярно паслось стадо оленей, а в буреломе рядом осенью всегда росли крепкие и вкусные грибы.
- А та, прошлая осень, пришла раньше предыдущей…
Один из стражей повернул к ней морду. Вместо глаз на ней словно сверкало два самоцвета, горело два белых огонька. Сердце Лиадэйн затрепетало, в её голове послышался гулкий вздох, и утробное гудение поднялось и затихло. Стражи не умели общаться иначе, ведь через них говорил Лес. Но это не мешало сеидхе понимать их.
- Я знаю, что грядут изменения. Но к добру ли? К худу ли? Человечески пророки всегда кричали много, а прорицали мало. И мало их предсказаний имели под собой обоснование…
Её оборвал резкий порыв ветра. Прорвавшись с запада через непроходимые заросли, пересекая десятки миль под кроной Леса, он ожёг Хранительницу ледяным дыханием. Та поёжилась, распушилась. Стражи забеспокоились.
Лиа ощутила тревогу. Этот ветер… откуда он? В нём ей почудилось что-то… похожее на отрывки мыслей, эмоций, чувств. Мрачное торжество, горькая радость.
Что-то знакомое. Что-то…
Кто-то?
Она обернулась в ту сторону, откуда прилетел порыв. Ветер стих так же внезапно, как и появился.
«Откуда?..»
Тревожно заверещали птицы. Лиа недовольно обернулась, когда душу наполнило тяжкое чувство – боль напополам с усталым гневом. Стражи вытянулись, воззрившись на неё.
Птицы кричали.
«Там… там на востоке, люди принялись вырубать лес».
Лиадэйн уже несколько раз пресекала эти их попытки отбить захваченные Лесом земли. Пресекала быстро и безжалостно, не жалея никого, кто был причастен.
Инициаторы вырубки в городах гибли внезапно и по необъяснимой причине.
Птицы кричали. Стражи, верные Стражи ждали её распоряжения.
«Восток… а ветер прилетел с Запада. Раньше такого не было, может ли это быть связано?!»
Лес недовольно вздохнул, у сеидхе сдавило виски. Он был могуч, но выражать свою волю мог лишь через неё.
Поборов сомнения, она кликнула Стражей и стрелой понеслась на восток, откуда уже потянуло дымом и железом.

Отредактировано Liadain (2015-04-16 21:34:21)

4

*     *     *

Ветер тащил клубки перекати-поля по нескончаемой холмистой равнине. Леса умерли, и дом с резными наличниками посерел и покосился за прошедшие годы, безлюдный, пустой. На крыльце, обнявшись, так и остались лежать два выбеленных маленьких скелета, спрятавших круглые черепа на груди друг у друга. Ее дочери, которых он не пожелал спасти, два призрака, выдуманных и унесенных прочь ветром, который теперь не затихал близ ее дома. И ветер, и низкие тучи теперь нескончаемым потоком сползались в единственную точку над небосклоном, туда, где вверх слепо пялился черный зев колодца, и токи воздуха рычали в его каменном сухом горле, как дикие звери.
У вросшей в землю бревенчатой стены, бессильно прислонившись к холодному дереву, сидел чародей. Годы протекли сквозь протянутые рук с птичьими нелюдскими когтями, сквозь беспомощные руки. Год за годом он приходил к черному колодцу с золотой водой, словно безумный праведник в нескончаемых паломничествах, бесплодных и отчаянных. Эти годы отпечатались на нем, забывшем о своих развлечениях и охотах, казалось, вечный Элестрин Майан, наконец, состарился, но то на самом деле было отчаяние. Даром струилась глубинная сила по камню, прикидываясь искрящейся жижей, она поднималась на его зов, но ее тяжесть исторгала кровавый кашель из груди, и отчаяние, и злость сплетались нестерпимым узлом – неужели Рамона была права? Неужели он никогда не сможет взять себе то, что уже получил, обрел, осмелился присвоить? Каждый сон он приходил сюда, и с каждым сном все слабее были его попытки приручить темную сущность, корень мира, что дремал под землей. Он бы бросился в этот колодец, если бы это могло помочь.
Слушая ветер, он прислонился плечом к стене, упрямо глядя в сторону неприступной цели, по-птичьи острым зрением различая выложенный плитами диск среди пустой земли, но не было ни сил, ни надежды, чтобы подняться и идти, чародей все сидел и ждал чего-то в безмолвии и неподвижности, и ветер играл с его рукавами, терзал перья на сложенных крыльях, раздувал побелевшие волосы.
Прикрыв глаза, он слушал, ибо давно уже слышал шаги в своих снах, что теперь зазвучали ближе, чем раньше. Кто там – страж, воин или разгневанное божество? Явится он карать или милосердно избавить от мук? Шаги все ближе, неспешный перестук копыт, дыхание огромного зверя, что отдает кислой вонью стальной окалины; от головы до тонкого голого хвоста он покрыт костяной темной броней, и узоры тянутся по ней, сливаясь в причудливые знаки и письмена. Алые глаза словно погасшие угли на длинной морде. Медленно он поднял глаза на наездника чудовищной твари, и улыбнулся, узнав его. У него корона рогов теряется в иссиня-черной гриве, и ониксово сверкающая каменная шкура покрывает все тело, как и у его коня, и невзрачный меч лежит поперек колен, пристально пялится единственным выгравированным оком на рукояти.
- Не ждал встретить здесь меня? – Сид усмехнулся, не поднимая головы; будь что будет, теперь ему не остановить этого стража, все будет так, как решит он, а он только показал кончики звериных клыков в усмешке:
- Я искал ведьму, а нашел тебя, Король-Чародей. Что ты здесь делаешь и куда ее дел?
- Убил. Теперь я им владею.
Всадник чуть наклонился вперед, скрежеча когтями по бокам своего зверя, на котором он ехал без седла, заглянул в лицо дерзкому и ожег яростным взглядом своих глаз, что видели правду и ложь, обдирали все иллюзии до сияющего корня истины:
- Я не вижу, чтобы это было правдой.
И Элестрин Майан только беспомощно пожал плечами, не находя слов себе в оправдание.
- Хочешь породниться с ним – принеси ему достойную жертву. – Вдруг произнес Король-Демон, выпрямившись, и, словно от неловкого движения, меч упал наземь, косо ушел клинком в сухие травы, и, удивленный, его собеседник вздрогнул от хищного шороха.
- Себя?
- Можешь и зарезаться сам, глупец. Но тогда некому будет направлять могущество корня. Неужели ты, кроме себя самого, больше ничем не дорожишь?
И он хотел подняться, хотел отвергнуть этот совет и этот дар, возразить, но только ветер прошептал по камням, проворошил сухую солому. Пропало чудовище, пропал всадник, и приподнявшись, несмело, словно боясь обжечься, Элестрин Майан протянул руку к обвитой проволокой рукояти.

Отредактировано Elestrin Mayan (2015-04-21 18:04:11)

5

Осень была слишком ранней в этом году.
Лиа и в прошлые годы замечала, что сезоны начали сдвигаться, ворочаться, выходить из привычных ей границ... Неделя, ну две - куда ни шло. Но полностью пожелтелая листва в первой трети сентября?..
Да и Лес... Его мысли беспокоили сеидхе. В какой-то момент они с ним стали мыслить синхронно, резонансно. Дыша с ним миллионами миллиардов листьев, ощущая тысячи тысяч водяных потоков, поднимающихся от ног-корней к волосам-кронам, она ощущала его настроение. Это ощущение не всегда было чётким, большую часть времени она ощущала Его лишь как эхо на периферии сознания.Что-то такое эфемерное, трогающее струны души, но не играющее на них свою мелодию.
Было сложно решить, что же хуже - быть собой или быть на одном уровне с ним. Во втором случае она могла пользоваться его полной мощью... но в то же самое время приходила почти в отчаяния от осознание собственной хрупкости и мимолётности.
Лес - могучий, бессмертный зверь, старше её во много раз - мудрейший и всезнающий. Он жил задолго до неё и, скорее всего, переживёт во много раз...
Стражи неотступно следовали за ней. Когда стая волков, огромная стая, а когда - одна единственная, высокая фигура, полупрозрачная, как чёрный дымок.
Их Ли ощущала хуже. Ей казалось, что Лес бережёт их от её глубокого взгляда...а может, напротив - её от их беспощадной безликости.
Но они никогда не причиняли ей вреда. Ни ей, ни её желаниям, даже импульсивным. Впрочем, её желания и сами никогда не расходились с намерениями Леса.
Сейчас её сопровождали всего три Стража, три тени, безукоризненно похожие на неё, вернее - её силуэт. Они шли по пятам, повторяя все её движения - и сложно сказать, она ли, либо Лес развлекались больше.
Но эта игра не могла развеять беспокойство обоих.
Осень пришла рано. И это что-то да значит.
Лиадэйн даже уходила в города, и слышала там беспокойство некоторых людей, которые тоже заметили странное поведение погоды. Но с другой стороны, то были люди, жившие непосредственно рядом с Лесом - а у неё хватило смекалки допустить, что их мнение не означает положение дел по всему Фернасу.
"Это чума..."
Она вздрогнула, едва не споткнувшись. Тени-Стражи споткнулись и замерли точно так же.
"Это паразит... это вампир..." - слабое дыхание Леса билось в висках, обрывки мыслей, в кои-то веки обречённые в понятную форму, изумили сеидхе своим фактом появления даже больше, чем их смысл.
"...Что-то ищет погибели - нашей...и Фернаса..."
Стоило ей прислушаться, как слова стали затихать, растворяться в эмоциональном гуле тысячествольного, миллионоветочного и единокорневого существ. Это было похоже и на горькое прозрение, и на пьяные пророчества того, кто сам не понимает их смысла. Затихающее бормотание на грани порыва ветра и затхлого запаха разложения.
Она услышала то, что услышала. Но как это можно было трактовать?..
Лиадэйн была в растерянности и тревоге. Значит ли, что если Лес с ней связался, он молит о помощи? Или это новый шаг в его разитии? А может, это и вовсе не его мысли?
СТражи порскнули в стороны, отвечая на её последнюю мысль. Если сюда забрёл случайный маг, любитель поиграться с сознанием, прошёл незамеченным и незамеченным же подобрался, чтобы внушить ей эти странные мысли...
Да нет. Такого просто не может быть. Абсурд.
Листва зашелестела. Сперва глухо, издалека, но по мере приближения указывая вполне понятное направление. Шум дошёл до Лиадэйн, навострившей острые ушки, и откатился обратно. А сеидхе понеслась за ним.
Стражи вернутся, как только всё проверят. Но их присутствие необязательно.
Лесная хозяйка на четырёх ногах неслась за удаляющимся шорохом крон, чутко улавливая смены направления движения, и пытаясь носом учуять причину того, что её сорвали, а душой - понять пожелание Леса к незваному гостю.
"Странно... если бы я имела дело с человеком, то могла бы поклясться, что он в сметении. Но Лес! Его можно рассердить. Его можно умилостивить. Его можно даже порадовать или огорчить, но смятение... Это чувство незнающих. Но разве есть что-то, чего он может не знать?.."
Раздумывая над ответом, Ли вынеслась на финальную прямую...и резко остановилась, вскинулась на задние лапы. Шерсть на полоске на спине у неё стала дыбом, зрачки расширились.
Шорох сделал ещё круг вокруг незваного гостя, и он обернулся за ним. И увидел Лиадэйн, застывшую в оцепенении. Что ж... ей изумляться никто не запрещал.
- Майан? - робко и недоверчиво окликнула она, неуверенно подступая. Ты ли это, мой король?..
Она ступала всё ближе и ближе, и сомнений не оставалось. Радость и тревога понемногу заполняли всё её существо, радость и тревога - от её собственной сути и сути того сверсущества, которое было слито разумом с Лесом.
А Лес чуял что-то не так в незнакомце, которого помнил смутно, который был здесь в период его раннего бессознательного детства...

6

Зачем же она пришла... сейчас?
Только сейчас, после всех бесчисленных раз, когда безымянным всадником приезжал сюда Король-Чародей, и звал, безнадежно, бессмысленно долго, не зная, слышит ли вообще его лесная хозяйка.
И именно сейчас, когда он, отгоняя собственные мысли, не желая даже вспоминать о причине, приведшей его в эти зеленые дебри, стоит, надеясь вновь услышать тишину в ответ, она явилась на зов.
Зачем?..
Злая судьба.

Элестрин Майан обернулся, и с горечью видел, что на лице Лиадэйн написано сомнение, которое лишь мгновения спустя сменилось радостью узнавания и радостью встречи. Перемены внутри и снаружи, он уже не тот златокудрый мальчик, что дразнил дикую сеидхе, отрава Колодца смахнула с него легкий флер иллюзорной молодости, все пустое, все ненужное, лживое, осталось только настоящее, вечность настигла и упала на плечи пеленой седых волос, дотронулась до лица, оставив сеть тонких морщин.
И отрава, оставленная встреченным во снах демоном, чертой тенью лежала на сердце, страшное требование, жертва, которую надлежало принести, вырвать из своего сердца над гудящим черным зевом, чтобы быть принятым им. Он не лгал, это Элестрин Майан знал наверняка, темный владыка юга не отличался пристрастием к злым шуткам, он зачем-то хотел, чтобы у колодца был хозяин, и помог – так, как умел, ибо погубить соперника он смог бы одним усилием воли.
И теперь – доверчивый лесной зверь, что не отшатнулся прочь от прикосновения когтистой руки Короля-Чародея. Но какое право он имеет взыскать ее жизни в обмен на власть для себя самого? Как может он... Какая это боль, как нестерпимо щемит сердце, когда сильное и изящное тело прижалось, согревая своим теплом, потому что он знает, как все закончится.
- Лиадэйн...
Она не дала ему произнести ни слова более. Она, и это чувство, и сладкая волна, что затопила все, схватила, точно прибой, и унесла прочь горечь и нерешительность, и страх, и отчаяние от задуманного предательства. Ничего не стало, только ее запах, только сцепление их рук, сплетение тел, слияние душ. Ничего больше, только взгляд глаз цвета меда, прикосновение тепла и страсти, и глубинной, непознаваемой мудрости.
- Лиадэйн...
Обнаженный, он сидел на смятой траве, расправив крылья и опустив голову, но не смотрел в тревожное лицо сеидхе, опустившей голову на его колени. Не было сил смотреть, невозможно было смотреть, потому что у него и впрямь было немного того, чем он дорожил, и она – одно из таких сокровищ.
Помоги мне...
- Прошло много лет, но я ни на день не забывал тебя. Хотел, но не мог. Почему ты скрывалась, почему не приходила ко мне?

7

Лес шумно вздохнул, широким воздушным потоком всколыхнув листву, и тревожно потянулся к любимой своей дочери. Но та уже не слышала, та уже бежала от него, как от строгого отца, к тому, кто был ей дорог. Позже она корила себя, что не разглядела горечи в его глазах, печать неизвестного бремени на лице единственного, любовь к кому не прошла с десятилетиями. Она стрелой бросилась к нему, протянула руки, нежно скользнув ладонями по лицу сида.
"Вернулся...вернулся!"
Сердце пело, не замечая тревожных шептаний теней. Она прильнула к Королю сидов всем телом, ей желалось услышать частое биение его сердца - и она слышала его, не ведая, что не только то, о чём ей ведомо, было ему причиной...
- Лиадэйн...
Острые уши дрогнули, как его голос. Сладкий, родной голос. Но его звучанию она предпочла бы иное... Сеидхе зажмурилась и потянулась к губам Майана, и встретила ответ - искренний и горячий. И даже Лес отступил в некотором смятении, ибо искренне в тот миг было сердце Короля.
Она не испытывала в этот раз ни его тело, ни волю - ныне ей не требовались доказательства его мужества, как и не было необходимости распалять два жаждущих друг друга тела: они уже желали устремиться в блаженство вслед за воссоединившимися душами.
...Прошло немало времени, прежде чем жар от встречи отступил, дав место томной усталости и тихой радости, осознанной полностью и только затем расцветшей в полную силу и греющей тело ровным, бодрящим теплом.
И лишь тогда Лиа сумела увидеть, что не всё спокойно на сердце её Короля. Она смотрела снизу вверх на его лицо, но оно было обращено чуть в сторону. Даже тогда, когда она, протянув руку, нежно повернула его к себе - даже тогда Лесная Хозяйка не смогла поймать взгляд Повелителя Птичьих Стай.
Тревога вновь захолонула её душу. Что стряслось с ним? Где тот безмятежный, могучий и стремительный Майан, подобный самому буйному из ветров? Что как будто сковало его, тяжестью легло на поникшие крылья и плечи?..
Но прежде чем она задала вопрос, Элестрин спросил сам:
- Прошло много лет, но я ни на день не забывал тебя. Хотел, но не мог. Почему ты скрывалась, почему не приходила ко мне?
Длинный хвост резко отмахнул, взметнув в воздух ворох палой листвы. Сеидхе стушевалась...
Как так?! Когда, почему..? Разве только...
- Я бы никогда не оставила твой зов без ответа, мой милый, - прошептала она, - коли могла его слышать... коли была бы в своём Лесу. Но видят лесные духи - после рождения наших детей мне нужно было покидать пределы своего дома, порой на долгие месяцы. Мне тоскливо слышать, что ты воззывал ко мне в тот момент, когда я была далеко от Леса - иначе бы я услышала тебя, услышала, даже будучи в другом краю своего царства! - но так случилось. - Она взяла когтистую длань сида в свою, поднесла к губам. - Я даже видела тебя, видела среди твоего окружения... Правда, не осмелилась окликнуть даже наедине - чужды мне равно как страны людей, так и твоего народа. Не сердись на меня, прошу, и не держи зла...
Она прижалась к его пальцам щекой, доверчиво и крепко, набираясь смелости, чтобы спросить в ответ.
- Не сердись... лучше поведай, что тебя гнетёт?

Отредактировано Liadain (2015-05-12 02:11:24)

8

- Я не могу на тебя сердиться.
В незамысловатой ласке он водил пальцами по ее щеке, но смотрел мимо, взгляд терялся среди зеленого и черного, и видел Король-Чародей только гулкий зев черного колодца с золотой водой, который ему не принадлежал и который выл, каждую ночь, длинно, могильно пел о крови, которой жаждало его сухое горло, о чем-то, бесконечно дорогом, что должно быть принесено ему в откуп.
- Я не могу...
Он взглянул ей в лицо, разгладил спутанные пряди иссиня-черной гривы и совсем некстати подумал о пропасти, которая разделяла их. Пропасть, которую не преодолеть ни на каких крыльях, разрыв, разлом, отторжение. И каждый шаг на сближение будет означать именно это отторжение, быть может, отвращение, скорее всего, страх. Гибель, в любом случае, гибель всего, что было между ними, и, пусть его было совсем немного, этого тепла, этих слов, чуть больше откровенного и бесстыдно-звериного, но Элестрин Майан не хотел терять ничего, он боялся разрушить хрупкое доверие своей лесной королевы, боялся ее осуждения, боялся того, что она скажет в ответ на его честолюбивые признания.
Он не хотел. Он не хотел думать ни о том, зачем пришел сюда, ни о том, что будет дальше, страх перед грядущим, страх перед собственными свершениями – это чувство появилось впервые и его вкус был горек, его вкус отдавал пеплом и яблочной гнилью. Его желания уже почти ничего не значили, судьба неслась вперед, и Король чуть улыбнулся мысли о том, как он мог бы продлить этот день навечно, поймать неподатливое время и завернуть в кольцо, точно на картинках, что наивно пытались изобразить бесконечность в обличьи ядовитом и змеином.
Он мог бы. И тогда, наверное, колодец бы отступил и пел свою заунывную песнь жажды для кого-то другого, но его желания уже ничего не значили. Собственную судьбу не поймать и не сдавить руками ее чешуйчатое горло. Не отступиться от начатого, не сразить себя самого, не переломить свою собственную жажду и свои собственные мечты не предать. Как бы ни тянулось глупое сердце к теплу, к лунному золоту бесконечно преданных глаз, когда-то давно он клялся перед собою самим достигнуть истинного величия, дойти до самого предела, какой может возникнуть перед бессмертным. Это прост миг слабости и уязвимости, это просто ее руки в его руках, это нежность и страсть, но все закончится, потому что это – конечное, это неверное, как и все союзы между мужчиной и женщиной. Вечен лишь он сам. И сила, что ждет его там, в глубине.
- Я не могу рассказать так, чтобы ты поняла, Лиадэйн, но посмеяться надо мной ты можешь и просто так. – Едва заметная улыбка тронула его губы, - Однако, позволь, я попробую. Скажи, кто я?

9

- Я не могу...
Касание пальцев к волосам - как извинения, непрозвучавший ответ на незаданный вопрос, мелькнувший в звериных глазах. Лиадэйн опустила ресницы, сосредотачиваясь на нежности, сокрытой в его пугающих когтях.
"Милый мой..."
Она потянулась к нему, ободряя, уверяя в своей поддержке, какую только сможет оказать.
Тени толпились вокруг, но были почти не видны.
"Доверься мне... поведай мне... Я хочу, я могу разделить свою ношу".
Когда их губы разомкнулись, Майан глубоко вздохнул - и так тяжко, что Ли захотелось прижаться к нему, обнять и согреть... сделать хоть что-то, чтобы разогнать невидимые тучи рока над ним.
- Я не могу рассказать так, чтобы ты поняла, Лиадэйн, но посмеяться надо  мной ты можешь и просто так. – Едва заметная улыбка тронула его губы, -  Однако, позволь, я попробую. Скажи, кто я?
Это было уже что-то. Лиадэйн снова улыбнулась своему сиду. Ей казалось, что стоит им поговориь - и всё прояснится, и всё наладится. В конце концов, он - могуч, она - обрела свои силы. Так неужели есть что-то или кто-то, кому их союз не сможет противостоять?
- Ты? Ты - король. - Она игриво коснулась кончиком когтя его носа. Провела почти бесшёрстной ладонью по щеке. - Элестрин Майан твоё имя, Повелитель Птичьих Стай, и владыка фэйри, чьи владения за моим лесом.
К сожалению, он похоже не разделял её игривого тона и наивно-беззаботного настроения.
- Нет, не только. Я нашел источник, что питает этот мир, то, что движет светила этого гиблого места, что порождает и забирает его жизнь, Лиадэйн, взгляни!
И, точно дети, взявшись за руки, они стоят посреди пустоши, и гулкий осипший ветер рвется из-под земли, из круглого черного зрака безымянного колодца. Он протянул руку, словно кому-то незримому, но ожидающему там, в глубине; она отстранилась назад, точно в страхе.
Точно такой же страх пробрал и сидхе, когда она наконец поняла, что произошло. Она судорожно вцепилась в руку Майана, глаза её округлились. Она почти что в ужасе уставилась на него, но промолвить то, что пришло на ум, не осмелилась. Человек мог бы на её месте предположить, что всё это - сон, что всё это - дурная шутка....
Но она не была человеком. И потому воспринимала всё так, как оно было. И, даже не обладая достаточным знанием, чтобы понять, что именно перед ней, ей хватило уловить суть этого Нечто.
- Если я стану хозяином ему, я смогу... – Побелевшие губы не слушаются, словно сказать во сто крат сложнее, чем подумать или сделать, - Я смогу... изменить, переделать... все тленное, жалкое, смертное. Все, что мы оплакивали тысячи лет, что несло горе и смерть, я смогу отчистить. Там бездна внизу, слышишь ее? И она будет моей.
- Зачем... но зачем?! - ей едва хватило духу разжать когти, так впившиеся в руку Элестрина, что лицо его исказилось. Впрочем, возможно, на самом деле он ничего и не ощутил - а причиной гримасы были его мысли...
Что же на самом деле у него в голове?
- Майан, мир лучше знает, каковым его быть! Если ты не создатель... если ты не испытал всей боли, всей радости, всего горя, всего торжества, что и он - как же ты можешь претендовать на то, что знаешь, что будет для всех лучше?
Она отрывисто лепетала, даже не ведая, какую глубину несут её слова. Она понимала одно - надо оторвать его взгляд от этой пропасти, надо увести его, вернуть домой, в Лес. А там... там, возможно, его удастся уговорить - или заставить - остаться. На день, на два, на неделю.
Лес знает всё. Лес может излечить ту черноту, что поселилась в его душе, и теперь шелухой пепла слетает с языка, словами безумными и исполненными горького отчаяния.
- Майан, не верь этой бездне! Она не жизнь, она - противник жизни! Как ты можешь ожидать от неё...исцеления?
- Сколько мне лет, Лиадэйн? – Тихо спросил тот, второй, что стоял у края и смотрел вниз с безразличием и усталостью, - Я сам не помню. Я видел мир. Я видел тысячи миров, и все они бездушны и бездумны, переполнены болью, но неужели я не сумел бы сменить эту скорбь на нечто лучшее? Я создал Мол Риам – так не его ли зовут обетованной землей и раем те глупцы, что приходят на берег Моря Миражей?
То, что он говорил, казалось бессмыслицей. Она не могла понять, не могла осознать, в конце концов - даже поверить.
Но всё - не в одних словах, а за ними. Сидхе услышала горечь и боль в его голосе, граничащие с отчаяньем, и  приняла то, что он сказал.
Она сжалась, и ткнулась лбом в его плечо. Заговорила,не шёпотом, но очень тихо, сбивчиво, хотя рекла не быстро.
- Мне не понять твоих слов. Это слишком далеко от того мира, где живу Я. Но... Элестрин... я не могу смириться, с тем, что ты позволяешь своему отчаянию бросать себя во тьму. Не надо, прошу тебя! Вернёмся ко мне...вернёмся в мой лес. Он жив, он дышит, хотя и в нём живёт смерть, но он - воплощение жизни! Прошу, взгляни на него так, как вижу я. И... я верю, ты изменишь своё мнение. Мир - не есть боль. Она - только одна из бесконечных граней. Не твоя вина, что на твою долю именно её выпало так много. Тем сильнее я хочу показать тебе иные стороны существования... Ну же! Пойдём... Ведь я обещала услышать тебя. Я слышу твою рвущуюся душу. И я хочу... хотя бы попытаться... стать для неё исцелением.

10

Король-Чародей только грустно улыбался, не вслушиваясь в быстрые, сбивчивые слова. Он обнял ее, и гладил по спине, словно пытаясь успокоить, но уже не пытался объяснить что-либо, а потом отстранил и посмотрел в глаза:
- А зачем я живу, Лиадэйн? Зачем столько лет я впустую пишу эти глупые стихи, и играю свою жалкую музыку, и играю в Искусство, зачем? Что впереди? Забвение среди бесконечных листопадов? Фернас – причудливое творение, оно тянет силы из неопустошимого хаоса, но я вижу, как эти великие чары можно обратить на пользу всем. Я расколю его, потому что здесь все уже мертво, я поверну мироздание и изменю все сущее, и никто больше не умрет, и никто не будет несчастен, и никто не будет бояться. Никогда. И за это я заплачу любую цену, пусть ты и не веришь в меня, клянусь, так будет лучше – для всех.
Он отпустил руки и вот она одна стоит на краю, беспомощная темная фигурка у пропасти, под нестихающим сухим ветром, завывающим о полях, что родят мертвые колосья, о земле, что исторгает мертвых и, стеная, они бредут домой, жаловаться на злую судьбу, то были песни боли и ожидания, предчувствия чего-то, что грядет и свершится. Смерть. Слепая смерть глядела снизу, из нестерпимой дали, и под чьими-то узкими ладонями во плах рассыпались страницы неведомой книги. Лиадэйн отшатнулась назад, прерывая поток смутных видений, огляделась, но рядом не было никого, она осталась совершенно одна. Обернувшись направо, она шагнула вперед не глядя, и ступила на мягко зашуршавшие листья своего леса, но и здесь Короля не было, словно он сгинул бесследно, растворился в ветрах.
К чему ему эти советы, если он уже все решил? Зачем ему ее утешение, если он уже согласился на все? И все-таки он пришел, все-таки не уберегла... сеидхе тихонько вздохнула, не понимая, что это за комок в горле – боязнь грядущего, или обида, или страх за него, за то, что не вернется, сгинет...

А Элестрин Майан и впрямь все уже решил, но бежал вовсе не оттого. Он с самого начала знал, что не сможет, что не посмеет и рука не поднимется принести в жертву бездушному колодцу то самое дорогое, что у него отыскалось. Что за глупость, как он вообще решил, что сумеет убить Лиадэйн и ее кровью проложить для себя дорогу. Кровь, кровь решала все, и в краткий миг озарения Король засмеялся, вспомнив о своей жалкой крови, о своей нечистой крови, в которой тысячи лет тому назад соединилось два мира. Детская сказка о принце, которого увели в чащу дикие лебеди, которого забрали с собой, а его братьев обратили в камень, это о нем, это мать явилась за ним, мир магии взыскал свое заблудшее дитя – целую бездну лет тому назад. И все обретенное и непрошенное можно вернуть обратно, вырвать из себя и бросить в пламя – пусть так.
Улыбаясь, он шел по коридорам Мол Риама, мимо тончайших каменных кружев, мимо сидов и людей, и множества причудливых созданий, которым был повелителем. Жертва – это когда добровольно теряют что-то важное, что-то ценное или дорогое. Жертвовать свою человеческую часть – значит пытаться обмануть то, что обманывать нельзя, сиды суеверны и боятся пробовать жулить судьбу, ибо знают – тогда не будет удачи, рок вернется возьмет свое. Он видел, как это происходит, он знал, что какая-то печать лежит на народе, который он звал своим, но теперь уже не время и не место ее распутывать, да и ни к чему. Колодец не требовал жизней, все они принадлежали ему, но он жаждал жертвы. Жертва – это то, что вырывают с криком и болью, что будет гореть ярко и долго на потеху мрачным богам. Он жаждал потери.
Он отослал прочь стражу прежде, чем открыл окованный заговоренным железом ящик. Меч из сна, меч-демон и меч демона, кажется, он смеялся звенящим неслышным смехом, радуясь скорому освобождению, и его крохотная стальная радость была отвратительна. Казалось то существо, что скрывалось в этом постоянно теплом, точно живое тело, клинке, уже все знало наперед, и хотело участвовать в этом тягостном ритуале, но ему пришлось разочароваться. Король-Чародей вынес его на утес и,  широко замахнувшись, выкинул его в Море Миражей – пусть возвращается к хозяину, гнусная тварь.

*     *     *

Что за крики в небе? Печальные кличи осиротевших птиц, у них более не было короля.
Не было ничьих глаз, чтобы подсмотреть за сноходцем, не было таких рук, что осмелились бы записать о том, что свершилось на выжженном могуществом поле, только комки перьев, только сухая трава, только комья земли, сухой как порох, горячие и острые комки, размокшие в пролитой крови.
Кто-то встал у края, кто-то отсек свои бессильные крылья, кто-то рухнул на камни, смеясь, протянув руки над собой, приветствуя рождение грозы: там гром в небесах над колодцем, он встречает хозяина.

*     *     *

Боль похожа на черную лужу, боль похожа на чью-то неустанную руку, что пытливо бродит по спине, ищет утраченные крылья, ищет и все не может отыскать. Кто-то встал рядом и Элестрин Майан чуть повернул голову, глядя снизу вверх.
- Ты изменился, мой король.
- Все возвращается обратно, не более. Колесом, дорогой солнца и луны все снова возвращается на начертанные ранее круги, и я снова человек. Хочешь, я расскажу тебе эту историю. Все равно не могу заснуть...

У князя Тэхара Алого Пса было трое сыновей, старшие, чьи имена Меннеган и Далиен, были искусными воинами, смелыми наездниками, усмиряющими диких коней, они покрыли себя славой и почетом, их уважали даже старые и опытные воители, что служили князю, все женщины островов хотели назваться их женами и родить им сыновей... Младший, строго говоря, не был княжеским сыном. Оллиса Тэхар назвал своим сыном и взял в свой дом в память о брате, но это была жалкая память, невзрачный мальчишка, не похожий на своего отца, но он был единственным, что напоминало о Черном Рыцаре, который однажды пропал в лесах Туисто Дан на три долгих года, а вернулся с младенцем на руках. Но он не желал заботиться о своем сыне, он тосковал и наяву грезил о лесных тенях, о лунном свете на убранстве конской сбруи, что звенит нежно, как колокольчики из стекла, и, безумный, рассказывал о белоснежной крылатой деве, что вырвала его сердце и хранила как самое большое свое сокровище. Потом, несколько лет спустя он умер, а то, что было до смерти, слабо походило на жизнь. Оллиса советовали убить, или вывезти в лес, откуда происходила его неведомая мать, жрецы хотели сжечь его, а князь презрел все суеверия и назвал его своим сыном.
Алый Пес был смелым. Смелым и справедливым. Но это не спасло ни его, ни его сыновей. Он видел, что бывает с теми, кого опаляет пламя нашего народа, кто видит недозволенное, кто касается его, но он никогда не чтил границы, лежащие между нашими племенами, хотя и не стремился их пересекать... Прах этого человека давно истлел в земле, уже и земли той на свете нет, где осталась его забытая потомками могила, но до сих пор мне жаль, что я многому не успел у него научиться. Быть может, все было бы иначе. Если бы все стало тогда по-другому...
Оллис завидовал старшим братьям. Любил их, но завидовал, и тем больнее ему было терпеть все детские поражения, что настигают любого, кто слаб и ничтожен, кто ненавидит звон мечей и боится пролитой крови. Оллис был слабаком и трусом, и был бы разочарованием князя, если бы у него не было собственных сыновей, так-то за их спинами Тэхар даже не замечал ничтожного младшего, и только мачеха, добрая женщина, чье имя уже потерялось за давностью лет, проявляла хоть какую-то заботу, если не назвать ее милосердием. Она сидела у постели Оллиса, пока тот болел, она утешала его, когда он бывал бит в невинных детских играх, она научила его играть на лютне, и часто пела под его незатейливую музыку.
Каждому свое место. Это непреложный закон людей, и так было бы, если бы Оллис не нес в себе частицу иного мира. Мира, в котором все иначе, и все хрупкое остро, и все слабое сильно, и удача живет своими капризными законами, и самая страшная сила, меняющая миры, зовется Искусством.
Когда Далиен женился на деве из Зеленой Страны, для которой так наивно и назойливо Оллис смел писать свои песни, что-то переломилось. Братские узы более не связывали младшего, и он замкнулся в своей печали, он, наконец, осознал свое место и не сказать, чтобы был доволен им. И в один из беспросветных лет, на исходе своей бесполезной юности Оллис услышал песнь, что была во много раз прекрасней его жалких стихов, мелодию, что была искусней его неловкой музыки; еще одна насмешка. Но он пожелал увидеть тех, кто позвал его, и ему явились восемь дев в лебедином оперении, восемь прекраснейших сеидхе, и они позвали его, смертного, с собой. Они пробудили его кровь, они рассказали ему правду.
Но Оллис отверг их и вернулся к своей семье, потому что ему ведома была верность своему дому, да и не поверил он белоперым обманщицам, ибо он снова боялся разочароваться и в этот раз уже возненавидеть весь свет.
А однажды братья и отец отправились в лес Туисто Дан, кто-то донес, что видел стаю королевских белых лебедей и рано утром князь со всей своей свитой отправился на охоту.
В тот день Оллис проснулся поздно, уже светило солнце, и, узнав, куда отправились его родичи, больше смерти он боялся не успеть. Он загнал своего коня, и в отчаянии впервые сплели чары, что превратили его в лебедя, и белые крылья донесли его до заповедной рощи, и озера, упрятанного среди дубов и плачущих ив. Пред ликом князя он обернулся и просил не убивать чудесных птиц, он хотел рассказать, что они не птицы вовсе, а девы чудесного племени, хотел открыть, что они – его сестры. И в миг, когда этот глупец в конце концов понял, что Тэхар все знал, и что это было его местью за брата, и что он не опустит лук, Оллис проклял свою порочную людскую природу.
Сеидхе, однако, не хотели умирать, и не собирались позволить себя убить. Они превратили всю княжескую охоту в безгласые глыбы камня, они ходили меж ними и смеялись, и пели, и вновь звали с Оллиса собой. В тот день он отверг свое прошлое, и уродливый мир своего отца, и свое жалкое прошлое, и в знак отречения взял себе новое имя.
Теперь все возвращается к началу, Иллеса. Я отдал самое дорогое, что было у меня, ради будущего для всех нас, и всех них, ради источника великой и страшной силы. Теперь я снова человек, и я больше не властен над Искусством, тебе придется стать моим проводником в тумане Гайред Грима.
- Я шла за тобой много лет без тени сомнения, Элестрин.
Ее голос, далекий, словно из-под толщи воды, что давит на грудь, и слишком тяжело становится, чтобы ответить.
- Не оставь меня теперь...
Шепот, жалкий, просящий, срывается с губ. Холодная рука касается лба и тишина смыкается непроглядным покровом, обрывки слов теряются во мгле.
- ...никогда.

11

Лиа смотрела на него, на мягкую улыбку на устах любимого, чувствовала его нежные прикосновения - и даже на какой-то миг поверила, что он прислушался к ней, согласился отступиться от своих безумных планов...
Но эта робкая надежда разбилась вдребезги.
Он просто отказывался быть собой. Он не хотел быть тем, кем был, он хотел стать кем-то большим, он грезил о всемогуществе и божественной власти. То, что виделось ей в нём прекрасным и удивительным, сам он считал либо за свои слабости, либо за мальчишеские ужимки. Он был уверен, что единственный знает истину и путь к спасению... и понятия не имел, каким заблуждающимся выглядел со стороны. Даже со стороны бесхитростного лесного чуда.
Он отвёл руки, и она покачнулась, озарённая мыслью, что он отвергает всё, что было с ним. В том числе то, что связывало их.
В спину дохнула смерть - это испарения поднимались от сонного колодца Мёртвых.
И Майан хотел связать себя с этой тварью!
По телу её пробежала судорога. Сидхе вздрогнула, выбросила вперёд руку... и поняла, что осталась одна.
Позади не было колодца. Под ногами нежно шуршали листья родного леса. И тени, вестники обеспокоенного духа Леса, спешили к ней.
Лиадэйн обхватила себя руками и медленно опустилась на колени. Тугой комок уже подходил к горлу, но глаза пока оставались сухими.
"Что же теперь с нами будет?.."

...Она знала, что что-то наступит. Но Лес знал это ещё лучше.
И потому сотнями маленькие вестники-разведчики разбегались и разлетались в разные стороны, стремясь отыскать павшего в безумие короля фэйри.
Большинство из них не возвращалось.
Фернас трясло. И, хотя на других областях последствия сказались куда сильнее и заметнее, через некоторое время стало ясно, что один из мощнейших ударов пришёл на Лес.
В мире Лиадэйн наступила вневременная осень. И обычного человека это вряд ли бы встревожило - в тёмном мире, вечно балансирующем на грани гибели, не одни времена года играют в чехарду.
но Лиа слышала стоны, стоны со всех сторон. Лес умирал. Его агония ножом резала по сердцу, живые твари, так нежно любимые и оберегаемые ею, вымирали целыми семьями, с ещё живых деревьев опадали не только листья, но и кора и даже тяжёлые ветви.
Лес умирал. Ни рыдания Лиадэйн, ни её непримиримая борьба с напущенной порчей, ни даже отчаянная попытка получить помощь из вне не принесла плодов.
Агония Леса, у которого как будто перерезали все каналы, по которым в нём циркулировала жизнь, была долгой и мучительной. И, хотя казалось, что ей не будет конца - крах королевства лесной Хранительницы был близок.

"...Не то горестный плач, не то вой забвенья,
Не то безнадёжные рыдания мёртвого ветра, гуляющего по пепелищу..."

Она шла на голос. Бежала стремглав, сломя голову, на еле уловимое шептанье. Треск веток и сухой листвы под ногами почти заглушал его, и не будь звериная натура сеидхе столь сильна, она бы сбилась с пути.
Не сопровождали её тени, и давно уже не сопровождали лесные существа - те, кто выжил, бежали как можно дальше от проклятых угодий.
Она неслась на четырёх лапах, тяжело дыша, и стараясь не подавиться кровью, которая вновь наполняла рот от дикого напряжения. Самая сильная из всех, она дольше всего противилась проклятью - но в конце концов, оно накрыло и её.
Лес призвал её - туда, где она не была уже много лет, туда, где оставался последний оплот жизни.
Лес призывал её, уже будучи не в силах передавать свою долю так далеко.
Она вырвалась на небольшую поляну и покатилась по пологому склону к её центру, неловко подвернув лапу. Упала на живот и тут же выхаркнула немного крови на пожелтелую траву. Встала, пошатываясь.
В нескольких шагах и чуть правее крепко стоял, вгрызшись корнями в древнюю землю, старый пень.
Такой пень человеческая семья могла использовать, как стол для пиршества, пригласив всех друзей с округи. Тёмный и коренастый, он приводил в трепет тех, кто воображал, сколь могучее дерево некогда произрастало из него. Но они ошибались.
Оно стояло тут и поныне, упираясь макушкой в небеса. Но простым смертным, и даже Лиадэйн, было дозволено увидеть лишь малую часть Божественного Древа.
Лиадэйн медленно приблизилась к неровной шероховатой поверхности пня, над краями которого поднималась иззубренная морщинистая кора, делавшая из него что-то вроде чаши. Когда сидхе была здесь в прошлый раз, по ней снаружи и изнутри змеились тонкие пульсирующие зелёные нити, сливающиеся воедино и сильно расширяющиеся на внутренней поверхности и ведущие в зависший в футе над пнём пульсирующий шар света - тёплого, жёлто-зелёного, которым можно было питаться как растениям, так и разумным существам.
Теперь этот свет стал гораздо тусклее. Множество нитей иссохли и теперь походили на высушенных чёрных червяков. По другим еле-еле протекала желтовато-рыжая, как ржа сила, подпитывая едва бьющееся сердце леса.
Лиа протянула к нему руку и сделала движение, как будто хотела погладить бьющийся свет. Мысли затопили голоса, столь же многочисленные, сколь и разные. Многие из них были уже мертвы, кто-то доживал последние минуты. Осознавая это, сидхе не замечала, как по щекам её снова потекли слёзы.
Но один голос был сильнее их всех, и хотя он порядочно ослабел, он продолжал поддерживать всё, что ещё было живо. Однако ему хватало приобретённого интеллекта, чтобы осознать, что это ненадолго.
"...ты умираешь, как и мы все... верная..."
Лиадэйн не ответила ничего на это очевидное заявление. Просто продолжала поглаживать желтоватый шар.
"...гниль идёт по миру... она долго прогрызала путь здесь... скоро и остальные... везде... Наступит предначертанный конец..."
Лесная хозяйка по-детски хлюпнула носом. Ей не было дела до других земель. По-большому счёту, ей не было дела и до чужих жизней, кроме тех, что проживали в её родном Лесу. Но тот, похоже, думал иначе.
"...пожрёт сам себя... не останется... даже сотворивший... вбирая в себя всю черноту, будет изломан и сгниёт изнутри..."
Лиа снова всхлипнула, чуть тише, и покачала головой. Ей было некогда думать об Элестрине. По правде говоря, в глубине души она продолжала верить, что всё произошедшее - совсем не его вина. Что что-то пошло не так, кто-то довёл начатое до конца и усугубил...
Однако Лес был лишён иллюзий. И, похоже, всегда был озадачен нечто большим, чем сохранением самобытности самого себя. Но пока она не могла этого постигнуть, даже подойти к этой мысли у сидхе не было возможности.
"...ты погибнешь... Лес погибнет... мир погибнет... лишь забрав то, что ещё осталось, ты восстановишься и предотвратишь крах..."
Рука Лиадэйн дрогнула и замерла. Ей показалось, она ослышалась.
Но нет. Лес был непреклонен. Ей предстояло поглотить остатки его былой мощи, и восстановившись с их помощью, остановить распространившееся разложение и закрыть Колодец.
Но это значило, что погибнет Лес!
Она открыла рот, чтобы возразить, но предпринять ничего не успело. Рыжеватое сияние вспыхнуло расплавленным золотом, охватило её руку и быстро потекло дальше, распространяясь по телу.
Жжение и запах палёной шерсти, хруст и боль в каждой косточке накрыли сидхе. Она отчаянно завизжала.
И последним, что ей пришлось услышать в объединённой агонии себя и Леса - это треск заваливающегося Божественного Древа.

...Порыв ветра пронёсся меж голых, скрюченных стволов. Он не был ураганным и даже штормовым, но деревья, словно тростинки, стали переламываться и осыпаться сухой щепкой на землю.
Целая волна разбивающихся о ветер деревьев.
И когда она дошла до центра леса, из него в небеса взмыла большая крылатая тень.

Отредактировано Liadain (2015-07-09 20:35:51)

12

Золото струится в небо, безумно красиво, взгляни: сияющая арка тянется над солнцем для острых глаз, умеющих видеть. Колодец завывает свою песнь, но теперь ее почти не слышно, ибо он глубоко внутри, воет в груди, под сильными пальцами с загнутыми когтями. Свет струится вверх, и из него рождается нечто невообразимое, бьется в покрывале тумана чудесное видение, недопридуманное, недорожденное, но уже прекрасное, то, что грядет и то, что заменит собою уродливый мир далеко внизу.
Золото струится в небо, души поднимаются вслед за ним. Мятущиеся, осиротевшие, они ищут пристанище, их плач режет слух, но протянуты руки и улыбка рождается на губах: вот врата, вот приют, идите. Каждому будет место, каждый обретет покой в блеске грядущего великолепия. Долины и горы, реки и озера, еще не сотворенные, но уже задуманные, там чудесные птицы и добрые звери дремлют под листвой, им еще только предстоит быть, но они уже дрожат в истончающемся сне, предчувствуя обещанную им жизнь. Кто-то придет, кто-то разбудит их всех, те, кому предстоит жить в этом новорожденном мире, в который исполинской аркой перетекала живая кровь из уродливой скорлупы, разбитой и чернеющей под напором яростных бурь.
Не жалей о том, что обречено. Не жалей ни о чем, поднимайся наверх, к теплу и свету, кто-то, быть может, уже ждет...
Король-Чародей медленно опустил руки. Видение потускнело, но не исчезло вовсе, все по-прежнему там, набирается жизни и сил среди мутных вод хаоса, расступающихся перед новорожденным чудом. Река хрустального золота, пахнущего яблоневым нутром, теперь протекает сквозь него, и течение ее тянет болью, ноет, протягивая мучительным зудом через спину, вновь и вновь напоминая о невосполнимой потере. Он устало опустился на колени; белый мрамор холоден и сух; голубые тени, белесые прожилки, лишь имитация живого тела, где сквозь кожу просвечивают вены, мечта каменной тверди, рожденная в припадке странного и нежного безумия. Камень тоже может хотеть и желать чего-то.
Белый каменный трон венчает четырнадцать ступеней; больше в зале ничего нет, лишь тени скрываются за рядом колонн, выстроившихся по кругу, поддерживающих проломленный купол, заросший ползучими растениями. Элестрин Майан обессиленно прислонился к камню затылком; запрокинув голову, неподвижно замер, глядя в небо, что виднелось через пролом. Оно серое и выцветшее, оно пыльное и готово потрескаться, провалиться внутрь, но это ничего: там, за ним, ждет в тумане и мгле новый мир, и это только начало. Это только самое начало, его труды только начаты, но он выдержит. Не может не выдержать, но страха нет. Смутные образы грядущего несут надежду и покой, там свобода, истинная свобода не бояться ничего.
Шорох по камню: кто-то рухнул из туч, прочертил горизонт непроглядной чернотой своих крыл. Тени сгущаются и приветствуют гостью, что замерла на пороге, не остановленная стражей, не замеченная слепыми статуями у дверей. Не нужно. Ничего не нужно, он не боялся ее, потому что по-прежнему верил.
- Взгляни туда, Лиадэйн. – Король улыбнулся, прикрыв глаза, но не шевельнулся, чтобы встать, - Взгляни сама на то, о чем я тебе говорил. Там поднимается новый мир взамен этого. Не бойся... там будет лучше, чем здесь.

13

Начало полёта было мукой, было болью, выжигающей душу - пока не улеглись, не обернулись каждый своим пёрышком, каждой угольно-чёрной шерстинкой вместо прежних серых волосков, души из погибшего Леса.
Это калёное железо чужих эмоций, предсмертной агонии исказило, растерзало, практически стёрло в пыль её собственную сущность - оставив вместо неё лишь вместилище для всей остаточной мощи лесного существа, которому было ведомо всё, что когда либо он знал.
Слёз не было. Криков не было. Тело уже подчинялось иной программе, той, которая должна была завершить начатое. Не стало больше игривого лесного чуда, не стало яростной, но любопытной Лесной госпожи - таких, кем она сделали, в иных мирах звали Инкарнациями, Аватарами. Аватара сгоревшего в проклятье Леса, успевшего в последний миг передать, сохранить свою сущность в самой верной своей служительнице - вот кем теперь стала Лиадэйн.
Остаток пути прошёл гладко. Крылья, которыми она никогда не обладала, слушались беспрекословно, ведомые опытом тысяч погибших в огне птиц. Глаза скользили по проносившемуся внизу пейзажу, замечая и узнавая места, в которых сама Лиадэйн никогда не была - последний вклад погибших разведчиков. Даже находясь вдали от дома перед гибелью, они передавали свои знания лесному хозяину.
"Надо же. Я не знала".
Но даже когда знакомые пейзажи закончились, она видела, что летит правильно. Заражение и увядания здесь были даже ещё сильнее, чем дома.
Колодец она почуяла издалека - всем телом, каждым пёрышком. И невольно содрогнулась, отреагировав на эмоции слившихся с ней сущностей, примитивных, а оттого более подверженных эмоциям. Сама она уже эмоций не ощущала. Нечему было ощущать.
Сложив крылья, она спикировала туда - к белому трону, который был уже ей виден. Шевельнулись странные стражи Его покоя, но тут же застыли, успокоенные Её волевым давлением. Т а к и е ей не помешают.
Но похоже, Колодец сам почуял её приближение, и не воспрепятствовал ему. Причины этого стали Лиадэйн ясны очень скоро.
Элестрин - вернее, то, что от него осталось - приподнял кончики губ в слабой улыбке, не вставая со своего бледного постамента.
- Взгляни сама на то, о чем я тебе говорил. Там поднимается новый мир взамен этого. Не бойся... там будет лучше, чем здесь.
Она не вслушивалась в слова. Этого не требовалось, они воспринимались сами собой. У неё было достаточно слуг, чтобы слушать.
Лиадэйн разглядывала того, кто некогда был Майаном, того, кого поглотил Колодец, кто принял его в себя без остатка, и решил, что вправе распоряжаться судьбой мира.
Что-то её смущало... И её, ту, чья душа сейчас была растерзана захватчиками, и её, которая была эхом бывшего Леса. В чём дело, она поняла не сразу, а сильно позже.
- Этого не будет. - Слова, негромкие и безэмоциональные, сопровождались звенящим эхом множества голосов. - Я не позволю.
Хозяин колодца поднял голову. Что-то, бывшее некогда частью настоящей Лиадэйн, отметило на его лице удивление. Он стал пристально всматриваться в гостью, впервые заподозрив, что тут что-то не так.
- Ты удивлён. После того, что ты погубил всё, что мне было дорого и меня саму, ты смеешь удивляться. Нож в сердце мира - по-твоему подходящая цена для появления мертворождённого младенца? Или ты и вправду веришь, что та сила, которая захватила тебя и отравила землю, воду и воздух - может послужить для возрождения?
Наконец, она поняла, что в нём не так.
Он знал, он прекрасно знал, что с ним происходит. И это его ничуть не смущало.
Он не боялся убить агонизирующий мир, и - точно так же - не боялся погибнуть сам, вернее, дать погибнуть своей телесной оболочке. Похоже, у него были все основания полагать, что его дух, оставшись без тела, не окажется распылён по вселенной, и сможет продолжить свою миссию.
Это было... настолько чуждо, что Лес-Лиа, насколько оба были бесстрастны, вздрогнули.
Самоуничтожиться, как феникс, надеясь, что будущее воплощение будет лучше? Даст больше? Станет совершенней?..
Нелепо!

Отредактировано Liadain (2015-07-24 03:18:51)

14

Да, он был удивлен. Тяжело поднявшись на ноги, Король в изумлении рассмотрел существо, представшее перед ним, существо с лицом Лиадэйн, но говорящее не ее словами и не ее голосом. И у него уже не осталось его магии, его послушной изощренной силы, чтобы в едином порыве распутать клубок причин и следствий, последствий этой перемены в ней, а тому новому, что пришло на смену, еще не было времени научиться, и ему оставались только его глаза и интуиция, что тянула страхом, постыдным жалким страхом, но не за себя. Не о себе. Он не знал источника, но чуял дым пожарищ, что окрасил ее крылья в непроглядную тьму, дым и черную разверстую землю, волю чего-то, немыслимо древнего, тысячи раз истлевшего и выросшего вновь, привыкшего умирать, но страшащегося смерти окончательной и бесповоротной. Лесная тварь, душа этой подыхающей мрази нашла себе новое вместилище, чтобы биться за свое право существовать, больше некому. Никто больше не сумел бы, наверное, приручить, обвить и прорасти сквозь прекрасную и вольную сеидхе, которая когда-то верила ему. Которая когда-то любила его и которую любил он.
Промедление стоило ему пропущенного удара, и ему бы стать последним, если бы не инстинкты мага, вышедшего победителем из сотен сражений, против людей и сидов, демонов и чудовищ.
Черное схлестнулось с золотым, и все осыпалось, все обрушилось вниз, скатилось шипящим клубком по четырнадцати мраморным ступеням, теряя перья и темную кровь.
- Что ты наделала, Лиадэйн? – Вскрик, в котором больше отчаяния, чем гнева, - И что ты делаешь сейчас?
Но нет ответа. И не будет. Ему оно, то, чем стала его Лиадэйн, которую он берег и все же не уберег, не ответит.
Белая башня вознеслась в непроглядно-высокие небеса, и кругом осталось только бескрайнее пространство, которому только предстояло стать чем-то, наполненное облаками и мутными волнами изменений, грань, рассеявшаяся между нерожденным и умирающим мирами. Элестрин Майан стоял, опустив руки и смотрел вниз, туда, где на крохотном островке камня, прилепившегося к основанию башни, медленно поднималась черная тень. Впервые он не знал, что ему делать, впервые руки связал вот такой подлый, подколодный страх, который больше не оставлял места для той простоты, что была раньше – ты или тебя, и враг ясен, близок и заранее приговорен. Распахнулись черные крылья, словно в насмешку над ним, уже неспособным оставить землю, широко, темно, и сошлись изумительно красивой крутой дугой – сеидхе рухнула вниз, с уступа, обнимая хрустальное пространство словно непомерно огромными пернатыми ладонями. И уже не обернуться лебедем, соколом, хищным крылатым зверем, чтобы следовать за ней, чтобы биться, как подобает чародеям их народа, в превращениях просыпаясь песком и зернами, оборачиваясь птицами и зверями, деревьями и травой, нет, уже нет... да и она, наверное, тоже не сумеет.
Слишком поздно для них обоих. Бесповоротно. Безвозвратно.
И он поднимает руки, отыскивая чуткими пальцами теплый гриф мерцающего изнутри дерева ирэ, он чуть дрожит, и струны гудят в предчувствии битвы, такой, каких еще не было раньше. Такой, каких этот мир еще не знал. Золотая Волна, что умела созидать  убивать, колдовская арфа, нелепо-громоздкая на осыпающихся обломках белой башни, полыхнула на невидимом солнце своим нестерпимым светом; казалось, он держал в руках пламя, благодаря случайности принявшее прихотливый облик музыкального инструмента.
Дрожь под руками передалась камню под ногами, гул наполнил низ и верх, и не музыка сорвалась со струн, но низкий яростный рык, что сродни драконьему, на мгновение стало трудно дышать, будто воздух разредился до невозможности, а потом пришел ураган. И крылатая тень, что так и осталась перед глазами на середине плавной дуги, пролегшей от тонущего в тучах подножия башни до самого зенита, сгинула в ревущем потоке, разом смахнувшем облака и свет. Гул превратился в утробный рев. Далеко внизу, среди расступающейся иллюзорной тверди и серых равнин неуклонно и стремительно стал нарастать некий выступ, схожий с обломком крепостной стены, все ширился и рос, пока не был опознан как исполинский плавник на спине левиафана. И далеко в стороне словно стал возникать остров – то поднималась колоссальная, пурпурная и зеленая башка чудовища, проливающего в бездну кровь, водопадом струящуюся из жабр.
Арфа взвыла, словно тысяча ветров, забитых в узкое каменное горло, а чародей все не мог оторвать взгляда от монстра, что явился из хаоса то ли пожрать оба мира, то ли взглянуть на дерзкого наглеца, все смотрел и смотрел на полосы, схожие с тигриными, чередование режущих глаз цветов, соединяющихся в немыслимый облик. Но он протягивает руки, словно в мольбе некоей силе, только здесь нет ничего больше него самого, некому молиться, некого звать, и явление Зверя, наверное, стало приветствием нового бога. Та древняя тварь, что страшней и старше пожранной ураганом несчастной Лиадэйн, тоже желает смерти новоявленному творцу.
Но Элестрин Майан повернулся спиной к монстру. Он глядел вдаль, уже услышав биение крыл, убрал руку с растаявшего в пустоте грифа Золотой Волны и ждал, чувствуя, как бурлит где-то рядом раскаленное хрустальное золото иного, особого рода.
Что-то проносится и рушится вниз. Вниз. Еще ниже. Она не станет слушать... не нужно тратить драгоценные мгновения. Не нужно. Как больно...
Отброшенный назад, он ударился спиной о камень, рухнул на неуютный трон, заливая его собственной кровью, цепляясь пальцами за неумолимо скользкий камень подлокотников, еще не понимая, насколько серьезно ранен, но пытаясь не упустить врага из виду. В том, что враг, уже не следует сомневаться, это сомнение смертельно опасно. Трещины сверху вниз покатились по башне, покрыли ее сетью, и в проломах полыхнуло ярко и страшно – то не башня была, не преображенный Мол Риам, что тысячи лет служил домом Королю, а все тот же Колодец, выдранный из земли и возвысившийся, подобно столпу. И, обожженная этой пылающей силой, тьма со стоном откатывается прочь, упирается в поднимающийся ветер израненными крыльями.

15

Лес и лесные души, поселившиеся в ней, придали ей неимоверной силы, но Хозяйка мёртвого леса не умела ею пользоваться, и это могло обернуться фатально.
Но и Дух Леса это понимал, и потому руководил её действиями – незаметно, но жёстко, как опытный всадник направляет молодую кобылку под седлом.
Если бы не воля Леса – Лиадэйн не нанесла бы удара так стремительно и свирепо. Если бы не воля Леса – ответный удар разорвал бы её на части…
- Что ты наделала, Лиадэйн? – Вскрик едва достиг её, ему препятствовал не только воющий ветер, но и что-то ещё, что отчаянно пыталось укротить её собственную волю, закрыть от неё всё, что было снаружи. - И что ты делаешь сейчас?
Она не ответила. И не могла ответить.
Крылья изогнулись – неестественно, изломанно – но это движение позволило гибкому телу, изогнувшемуся вслед за линией крыльев, уйти от столкновения с взметнувшимся в небо белым столбом, вокруг него, по спирали.
Камень источал бледное сияние. Казалось бы, что необычного могло в нём быть? И всё же… всё же что-то в нём было…. Чужое.
«Новый мир, Майан? – движение крыла уберегло её от излишнего сближение с раздавшимся вширь белым камнем. – Э т о твой новый мир? Но почему он ощущается мне так чуждо? Разве ты не должен был создать что-то, что перекликалось с твоей родиной? Если только…»
Если только не предположить, что ты САМ не отсюда.
Это колдовство и это открытие ошеломило на миг и Лиа, и её приживальцев, но уже через секунду она оттолкнулась от воздуха и стремительно вознеслась к самой вершине – туда, откуда на неё смотрел раб Колодца. Смотрел глазами её единственного бывшего возлюбленного.
Судорога в плечах, напряжённый изгиб крыльев – она развернулась и замерла, глядя сверху-сниз на него. Когда-то и он был крылат, и сидхе инстинктивно страшилась узнать, куда пропали его прекрасные белоснежные крылья…
«Ах, если бы он мог воспарить со мной…»
Голова закружилась. Эта спонтанная мысль была опасна, она была враждебна её настоящему предназначению. И виски сжало волей не знающего колебаний Леса. Она должна была остановить грядущий катаклизм, а любая свободная мысль сейчас ставило достижение этой цели под угрозу.
Лес тоже это понимал, и понимал опасность своей дочери – а значит, и себе. И он воззвал к тому, что спало глубоко-глубоко внизу, даже не в самой сердцевине Фернаса, а на границе его с Хаосом.
А Лиа спикировала на своего короля, но случившееся промедление дало о себе знать – в его руках уже мерцала режущим глаза светом арфа – та самая, звуки которой ласкали её в их первую встречу.
И Лиадэйн упала в самые объятья смерча.
Но могучие крылья с перьями-душами изогнулись, закрыли её коконом от чёрного вихря. Сидхе закрутило, стало бросать из стороны в сторону – но большого урона она не понесла. И уже спустя несколько секунд она вместе с хозяином своего тела – «Как странно… разве не я должна быть своей хозяйкой?..» - мощным выплеском силы, вырвавшимся с рыком вставшего на задние лапы медведя, разорвала тугую пелену смерча. Импульс был столь силён, что, преодолев препятствие, ударил по башне и тому, кто на ней был. С грохотом посыпались камни, но она устояла. А Лиадэйн снова отвлеклась от противника, узрев вдали нечто столь колоссальное и ужасающее, что на миг даже забыла о битве.
Гигантская тварь, подобная мировому змею, плыла через тело мира как по морю, и земля расступалась перед ним, и сходилась за ним, почти неповреждённая. Этот исполин, чудовищный левиафан, почуял шило башни, нового мира, чужеродного элемента, пронзившего шкуру старого мира. Но только призыв Леса стал тем импульсом, который подвиг первородную тварь подняться к поверхности.
И теперь он придвигался к зародышу столь лелеемого Элестрином мира, намереваясь не просто пожрать его – а уничтожить все следы от этой оспины старого мира, пусть и безмерно больного – но ещё живого и дышащего. Зверь, пусть и порождение Хаоса, не любил вторжения в его привычное мироустройство.
Лиадэйн почувствовала успокаивающий шёпот Леса. То не враг. То – союзник. Но остерегайся находиться рядом с ним.
Воодушевлённая, она оглянулась на обмякшего на белом троне Майана. Встретилась с ним взглядом...
То - искристый разряд, то - чувство опасности, встряхнувшее обоих. Обоюдная угроза, обоюдное ощущение столь нежелаемого убийства... но жить хотелось больше. А потому - гонка на опережение.
Лиа опоздала. Её удар, торопливый и не до конца сконцентрированный, оказался просто сметён встречным потоком, а она сама едва успела закутаться в крылья от того мощного ответного удара, который нанёс не то он, не то сам Колодец.
Колдуны, уже переросшие архимагов людей и самых талантливых чародеев собственного народа, продолжали обрушивать друг на друга удары. Земля трескалась, как от землятрясения, остовы деревьев рушились как карточные домики и обращались в прах, и даже воздух перекручивался и безмолвно вопил словно удушаемый петлёй своих же потоков.
То была битва не смертных существ, а тех, кто уже уподобился полубогам. Элестрин стойко сносил удары объединённой мощи тысяч существ, сосредоточенной в одном теле. Но его сила по-прежнему превосходила Лиадэйн, однако ей, пользуясь преимуществом полёта, удавалось частично избегать ярости его заклинаний.
Но скоро всё изменилось. Во много раз превосходя размером белую башню, над ней навис змей хаоса, намереваясь обрушиться на неё всей своей массой. За миг до этого Лиадэйн метнулась в сторону, чтобы не оказаться задетой: даже с такого расстояния пылающая аура чудовища заставляла тлеть кончики крыльев.
Весь этот бой она боролась с собой, с тысячей голосов, кричащих, болящих, приказывающих ей. Когда Лес только взял её, оглушённая, она принимала его власть, как данное. Но чем дальше заходил разрушительный бой, тем более она возвращала контроль над своим телом и душой…. И страдала всё больше, стараясь убить некогда любимого сида.
Да что там некогда… Она до сих пор любила. И ни то, что он с собой сделал, ни то, что внушал ей Лес, не могли превозмочь её преданности. Но остановиться она не могла…. До сей поры.
Когда же змей вознёсся, казалось, до небес, она отступила, веря, что он закончит этот бой, что ей не придётся более сражаться.
Но она ошиблась, и духи не сумели уберечь её.
Майан… а может, Колодец, послали в неё заряд, полный исступленной отчаянной злости. В последний миг она метнулась в сторону, но удар, как лезвие, отрубил ей половину крыла, а заложенные в него чары тотчас стали распространяться по телу жгучим ядом. Переливчатый вой боли исторгся из груди сидхе, прежде чем она начала падать – сперва медленно, инстинктивно пытаясь остановиться сильными взмахами целого крыла, но затем всё быстрее и быстрее, а бесполезно молотящие по воздуху перья вместо того, чтобы остановить её, только приближали момент столкновение с землёй.

Отредактировано Liadain (2015-08-18 14:50:10)

16

Черная земля, перемешанный, взбурливший хаос над ней лентой тумана, там орды диких духов, испуганных и смятенных, там чьи-то души возносятся в бесприютную пустоту, где их никто не ждет, там колоссальный монстр, которому нет места в пределах реальности, медленно плывет, насквозь, оставляя незримый след за собой. Там два мира, соединенные каменной иглой, страшной силой, свитой в веретено и принявшей вид колодца по воле ее хозяина, и еще там ненависть. Целый океан ее, ярость двух начал, которым слишком тесно на этом поле боя, оставить которое обоим не под силу.
Золото ищет в небе черные крылья, нити и кружева поразительной красоты повисают и текут, и вопят, рассеченные, и обжигают, и тянутся, стремясь опутать и уронить, швырнуть вниз, на безжалостную твердь и еще ниже, сквозь разверстые губы земли, на ее черные клыки. Ее не спасти, но Король-Чародей все слепо шарил в небе, пытался не убить, но поймать, отчаянно злясь на свое неумение управляться с доставшимся ему могуществом, и терял, все и терял драгоценные секунды.
Тень поднялась и затмила невидимый свет. Тень окружала великого Зверя и существовала сама по себе, не нуждаясь в источнике света. Обернувшись назад, Элестрин Майан только и мог, что увидеть, как показывается огромная башка, как поднимается выше, и совсем рядом проходит рушащийся вниз пенный алый поток, стекающий с исполинских дуг по бокам головы, и каждая – шире ярмарочного поля. Твари не нужен он сам, ей не нужен Колодец, из которого не напиться, но клюв, одна только половина которого размерами превышала утес Эмдах, широко распахнулся навстречу призрачному видению, что все еще безмолвно реяло в вышине, там некому было взирать на страшную битву у корней зарождающегося мира, некому было ужасаться перед ликом неминуемой гибели. Левиафан явился пожрать то, что сотворил тщеславный маг, и не было никакой силы, которая смогла бы его остановить.
- Нет!
В отчаянии он ударил, и его золото вспороло броню на боку чудовища, самая тонкая чешуйка которого была как часть крепостной стены. Темная кровь полилась охотно, нескончаемой рекой, заструилась в пустоту, но дугой изогнутое тело даже не дрогнуло, не оборотилось его медленное неумолимое движение вверх, и атаковавший сам закричал от боли, когда все, что было построено им и все, что еще тянулось из умирающего мира ввысь через Колодец, начало гибнуть, поглощаемое неумолимой волей Зверя и его неугасимым голодом, и золото начало гаснуть: где-то там, на дне, показались влажные камни. Быть может, оно и к лучшему... тварь пожрет оба мира, выпьет Фернас через мост, протянутый к тому, чему он даже не успел дать имени, и останется лишь безжизненная каменная скорлупа, тающая среди хаоса.
Смерть для всех, наверное, будет лучше, а он хотя бы обретет покой, потому что пережить такое невозможно, нельзя. Король-Чародей так и не смог уже подняться, сидел, вперившись пустым взглядом, на башку Зверя, его бесконечное тело, теряющееся в облаках, и холодный камень пил тепло его тела, и кто-то сказал о том, что давал ему оружие, от которого он отказался, и кто-то другой прошептал, что она близко, она рядом, та, что повинна во всем. Ярости хватило ровно на ответный шепот, и золотая молния метнулась над черной пустотой и туманами. Больно, как будто он из сердца эту молнию вырвал, как будто ему самому гаснущее пламя рассекло крылья... которых больше нет.
Крохотная из-за расстояния фигурка, нелепо кружась, падала вниз, в черное, в гущу лесов, которые так и не сумела защитить, но Элестрин Майан почему-то все не мог отвести взгляда, словно старался зачем-то запомнить то место, куда она упадет, и боль не отпускала. Это не та боль, что понятна телу, это страшнее, это...
- Что ты наделала... что мы оба наделали, Лиадэйн...
Он попросил у гибнущего Колодца еще совсем немного, только чтобы были силы встать. Он воздел руки левиафану вслед, и грустно улыбнувшись, оборвал нити своих чар.
Там другие, новые леса, там таинственные звери и чудесные птицы, там нарождённые дети и невстреченные рассветы, там было бы все иное, вечный свет, не отбрасывающий тени, бытие без боли и страха, но этому уже не завершиться, уже ничего не спасти от жадной бездонной глотки чудовища, явившегося из пустоты. И целая жизнь насмарку: вот проклятый мир под ногами, который маг спас ценой своей мечты.

*     *     *

Ветви опадали с деревьев вместе с листвой, иссохшие, словно кто-то выпил из них даже больше, чем жизнь, травы и кустарники, цветы и мелкие звери, от которых остались одни скелеты – все это серым ковром шуршало у него под ногами, хрустело под ладонями, когда он, не разбирая дороги, падал и снова вскакивал, торопясь куда-то в мертвом лесу, и это был единственный звук, разносящийся окрест, разносящий весть о том, что кто-то остался, кто-то еще уцелел.
Падая, она рассекла ломкие остовы деревьев – они лежали грудами изломанной трухи, засыпали распластанное черное крыло и окровавленный обрубок с обугленными перьями, нелепо торчащий вверх. Этой темной густой кровью со странным сырым и холодным запахом Элестрин Майан измазался весь, когда приподнял ее и, обняв, долго-долго пытался заставить исцелять непокорное золото своего обмелевшего Колодца, и ему все казалось, что ничего не выходит, и он не успел, и на самом деле давно сидит и обнимает остывший негнущийся труп.
Что-то накатило, усталость или горе, или просто сил никаких не осталось, ему казалось, что он только закрыл глаза, а открыл их только лежа на земле, но все еще не выпуская из рук ее тело. Темные волосы пахли горечью и ветром, и их запахом маг жадно дышал и задыхался, и не замечал, как по лицу текут слезы.

Отредактировано Elestrin Mayan (2015-08-18 16:19:31)

17

Небо - земля - горизонт... Виды сменяли друг друга так стремительно, что едва могли фиксироваться зрением. Даже её - полузвериным, полубожественным. То ли сказалось действие яда, то ли это было результатом шока... картинки сливались, накладывались одна на другую, изъедая и разрушая последние ориентиры. Она уже никак не контролировала падение, она была лишь песчинкой в руках костистого духа, который следил за ней голодным пустым взглядом и готовился оборвать нить её жизни, а её саму заглотить, отправить в чрево несуществования. Она понимала это интуитивно, в какой-то момент ей даже показалось, что она увидела блеск в глазницах этого бога - но что на самом деле это было? Последний луч солнца? или магия Майана, которой он дал волю?..
Мысли пребывали в том же хаосе, что и её надломленное тело. Но в этом хаосе хотя бы не было места страху... да и отчаянию, наверное, тоже. Безразличная смиренность, немного облегчения... хотя нет, было и ещё кое-что. Удивление. Да, она испытывала удивление, даже почти изумление. Надо же, ей до последнего отчего-то казалось, что Элестрин не нанесёт ей этого удара. Смешная вера. Поистине - её собственная, мысль ещё бескрылой зверосидхе, ещё тешащейся несколько наивными мыслями... Подумать только, даже жёсткое управление со стороны, даже диктатура Леса не смогла полностью вытеснить эти мысли из сознания.
Но где же он? Где его всезнание, верная и вечная готовность направить советом, словом и силой?
Нет, Лес ещё ощущался. Но его голос пульсировал, слов было не разобрать. Он был там, вместе с осталь ными, где-то на краю сознания... Странно, что...
Последнюю, рассеянную мысль оборвали когти, впившиеся в бок и спину, и жуткий треск веток.
***
Левиафан издал гулкий, дрожащий вой, от которого плясали камни и трескались деревья. Пусть даже царапина - она причинила ему боль, и зверь не мог на это не отреагировать.
Но движение уже было начато. Как ствол небесного древа обрушивается на землю, туша хребта мира раздробила созданные Майаном с таким трудом хрупкие замки. Последний левиафан поглотил в падении - и здесь же с урчанием, издаваемым казалось всем его трепещущим телом, ушёл под землю, к своему плану, на своё ложе. Чужое было изничтожено, и призвавшая его сила прекратила терзать сознание мирового червя.
***
Сознание зафиксировало тёплый и прерывистый поток воздуха, ласкающий лицо. Это было не единственное тепло, касающееся её - тепло другого рода, менее эфемерное, более концентрированное, передавалось изломанному телу с разных сторон, а один его комок - концентрированный и немного... горчащий что ли? - теплел возле груди, и от него по всему телу (причём даже изнутри) передавалось освежающее и облегчающее боль ощущение.
А затем пробудившееся сознание сконцентрировалось настолько, что смогло принять и распознать и другие раздражители. Например, влагу, которая сочилась сквозь волосы на макушке. А ещё - звук прерывистого дыхания.
Лиадэйн неосторожно пошевелилась, и звук на минуту оборвался, а вместе с ней и тёплые потоки воздуха на лице. Другое тепло не ушло, но приняло более обозначенные формы с движением, и сидхе поняла, что некто придаёт её телу другое положение.
- Лиадэйн...
Полувыдох-полустон. Она вздрогнула и открыла глаза, но пришлось потратить ещё несколько секунд, чтобы те вернули себе навык распознавания цветов и светотени, и чтобы можно было чуть поднять голову на неподчиняющейся шее и сосредоточить взгляд на лице. На безумно знакомом, и в то же время  пугающем лице.
"Я, должно быть, мертва. А это, наверное, маленькое посмертное чудо... Я же могла заслужить немного хорошего в том месте, про которое говорят, как про другую сторону жизни..." - она попыталась напрячь уголки губ, послать немножко признательности и нежности этому лицу, осунувшемуся и с влажными дорожками на щеках. Странные мысли на удивление скоро стыдливо унесло полуосознанным мышлением, особенно когда мимолётный взгляд по сторонам подтвердил предположение, что это всё тот же проклятый мир, где она родилась.
И всё было бы неплохо, если бы на смену этим мыслям не пришли другие, чуждые и враждебные.
Лиа ощутила шевеление на кончиках перьев и шерсти, хотя ветра не было. И ещё отчётливей ощутила волю, которая попыталась смять её собственную.
Когтистые пальцы невольно напряглись, в груди вместо целебного тепла словно поселился клубок змей, а картина перед глазами окрасилась в тёмные оттенки, в которых особенно отчётливо было видно бледное лицо Майана.
"...Убей..."
"...Убей сейчас..."
"...Ты должна..."
Лиа моргнула. Она чувствовала, как руки, ноги, тело наливаются силой. Силой других, силой погибших - но это не делало её менее пригодной для одного быстрого и точного рывка. Глаза Элестрина расширились, и в отражении Лиа увидела своё собственное изменившееся лицо. Хотя... нет, это была не она.
"УБЕЙ!"
Ладонь с когтями молниеносно взметнулась... и вцепилось в целое плечо хозяйки. Кровь окропила когти.
"Нет".

Элестрин отпрянул, когда тело сидхе взмахнула когтями, но всё же не бросил её, а затем озадаченно замер, стоило ей полоснуть себя, а потом даже попытался удержать, когда гибкое тело с пересекающими его только зарубцевавшимися ранами сильно выгнулось и вздрогнуло с такой силой, что он едва его не уронил.
Из раскрытого рта Лиа вырвался протяжный хрип, она дёрнулась только ещё раз - и обмякла. Он не знал, что и думать, когда она вновь открыла глаза...
И это был её взгляд! Пусть тяжёлый и печальный, но живой - её...
Она слабо улыбнулась. И, медленно потянувшись к нему, всё ещё окровавленными пальцами нежно коснулась щеки...
- Элестрин... - в этом голосе была мягкая ласка тёплого лета, печальный шорох умирающей осени, задумчивый звон мудрой зимы и, самое главное - нежность пробуждающейся, юной весны. Это была Лиадэйн.

Схватка была быстрой и жёсткой. Сама того не зная, Лиа изучила влияние на себя Леса во время битвы с Хозяином колодца. Не подозревая, она медленно оттирала его влияние на задворки сознания (и это даже к лучшему, что она не отдавала себе в этом отчёта - иначе духи Леса непременно почуяли бы сопротивление), а в период падения и смятенной попытки вернуть контроль над крыльями бувально вытолкнула незваных гостей прочь.
Сейчас же она хоть и была одна против тысячи жизней и тысяч лет - она имела всё то же, что имели они, и даже больше: чувства, которые они никогда не испытывали, и тело - свидетеля этих чувств.
Все эти предпосылки оказали решающее воздействие, и тот, кто некогда управлял третью мира, оказался подавлен и смят вместе с ордой своих подчинённых. Теперь у него не было ни единой возможности вернуть всё под свой контроль, псокольку он был даже не гостем - паразитом. И, лаская рукой Майана, Лиа не слышала больше шёпота. более того, она знала, что она теперь не будет слышать его никогда, за исключением моментов, когда он ей понадобится.
Она дважды умирала и дважды рождалась. Но этого опыта хватило с лихвой, чтобы понять, что для неё самое ценное.
***
...Он страдал, и Лиа не надо был даже видеть его, чтобы чувствовать это. Он... сидхе так и не поняла - чем был для него Фернас раньше, но теперь, после столь сокрушительного поражение, он здесь чужак. Чужак, привязанный к миру до самой его гибели...
Чудовищная судьба. И она - тому причиной. Ведь прояви он чуть больше безразличия к её судьбе, чуть больше безжалостности - можно было не просто попытаться побороться с левиафаном, а просто не выпустить его. Но - что говорить теперь?
Да, она виновата перед ним. И всё же ей хватало мудрости и самообладания не возводить это чувство в культ. Держа его за руки, Лиадэйн рассказывала об изменении своих чувств, и, хотя не уповала на оставшуюся неизменной их часть, но постаралась, чтобы он увидел то, что должно было немного согреть и его. Тем более после такого краха...
Должно же было быть и у него что-то, что хоть на малую долю, но оправдало его решение.
"Пусть, пусть же это будет так..."
Его тёплые и ослабевшие птичьи руки в покрытых шерстью ладонях. Взгляд - как будто бы снизу вверх, но по факту - наравне.
- Что же ты будешь делать теперь?


Вы здесь » Black&White » Письма и личные записи » Хозяин колодца


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC