Black&White

Объявление



Добро пожаловать на ТРПГ Black&White, друг.

Это авторский мир на стыке темного фэнтэзи, готического хоррора, мистики и стимпанка, этот мир, который они зовут Фернасом, уже переступил черту гибели, это – бытие после смерти, тягостное, бессмысленное, и безжалостная длань окончательного умирания надо всем. Ад, настигающий при жизни, не оставляет ни единого шанса остаться белым, нетронутым, чистым; каждый герой – отрицателен, каждый поступок – зло, все помыслы черны, но не осуждай их: и после конца света никто не хотел подыхать.

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Black&White » Письма и личные записи » На перекрестьи трёх дорог


На перекрестьи трёх дорог

Сообщений 21 страница 34 из 34

21

Когда рыжая вскочила и ринулась прочь, Лютер только и успел, что обернуться, не осознав важности момента, важности этих секунд, которые он упустил с безразличием и легкостью, не поняв даже причины. Да, конечно, он знал, что его молчаливое противостояние с големом рвет Ивиру на части, знал, но ничего не мог с собой поделать, не был научен отступать и уступать, не понимал, что именно этого от него требуется теперь. Это была тихая битва, в которой можно только победить или самому вырвать себе сердце, бросив любимую на произвол судьбы... нет, не одну. С этой тварью, которая словно растворилась в ночи и поздно было идти самому, потому что их новое столкновение не вернет ей утраченного покоя. Пусть сегодня победит голем, пусть сам поговорит с ней, приведет обратно и будет смотреть с этим безгласным вызовом, пусть, чтоб ему...
Раздраженно отступив от разгорающегося, наконец, огня, поднимающегося через сырость и сгустившуюся темень, Лютер прислушался – словно дрогнуло что-то незримое, доступное лишь интуиции, словно натянутая струна, что была неизвестна и непостижима, вдруг лопнула, разрушив в какой-то мельчайшей детали окружающий миропорядок. Он уже знал, что это, помнил, как это, но не мог, не хотел поверить, пока поднимался на ноги с сырой травы.
Молния ударила совсем близко, исполинское лилово-белое дерево проросло от земли вверх, встало во все небо, вспышкой прорезав глаза, и маг выдохнул от неожиданности, отступил назад, едва слышно застонав от боли и от страшного предчувствия, сдавившего виски.
Что-то случилось. Что-то ужасное.
Воздух загустел, забив глотку.
- Ивира! – Замерев в темноте, он звал, и мучительный ужас растекался в груди, не мог отыскать ее обожженым зрением и звал, потому что ее крик был ужасен, потому что она могла не удержать свою чудовищную мощь и могла погибнуть, и могла... проклятье, пусть случится что угодно, лишь бы она была жива, лишь бы вновь увидеть... Еще одна молния выхватила худые руки, утопающие в земле, в жирной черной земле и пшеничных зеленых стеблях.
- Ивира, Ивира, что случилось? Посмотри же на меня!
Ее трясло то ли от боли, то ли от страха, и она не могла произнести ни слова в ответ, когда маг поднял ее, прижал к себе, но не понял, почему она отворачивается, почему упирается и тянется грязными пальцами к темной груде, которая была... была големом. И слова застыли на языке, не так, вовсе не такой судьбы он хотел этому несчастному созданию. Не такой расплаты, не здесь и не сейчас.
- Неужели из-за меня?..
Невысказанный ужас, недоговоренные слова, необъятный страх. Вот она: погибель, смотрит в лицо беспомощно и недоверчиво, не желая принимать, что это она, что это ее волей, спонтанно и неотвратимо только что существо оказалось разъято, а дух развеян в грозе.
Но этот страх не гнал его прочь, это был страх иного рода. Любят не тех, с кем хотят прожить жизнь, любят тех, за кого боятся, и Лютер сейчас боялся за нее, за ее боль, за ее отчаяние, которое прямо сейчас могло погубить ее, хрупкую, тонкую. Там, во тьме на юге – семь чудовищ и древний демон, на севере – безжалостные хищники с человечьим рассудком, и все до единого желают ей смерти, и между ними теперь только он, жалкий бастард, которому не объять пламя, голыми руками не укрыть его, ярко пылающее во мраке.
- Ивира, не надо, не клянись, успокойся, все пройдет, все будет хорошо...
Он не знал, какими словами утешить ее и не знал, как объяснить свой страх, свой бессильный ужас и ярость, и отчаяние, но, как и она, верил, что что-то сможет, что, просто обняв, сумеет спасти свою ведьму сегодня.

22

Лютер прибежал, появился, когда уже всё непоправимое случилось - слишком поздно пришел. Лучше бы и не приходил сейчас. Шатаясь из стороны в сторону, даже в его обьятиях шатаясь и трясясь, Ивира выла волком, голосила как старуха-плакальщица на самых громких похоронах Фернаса, скулила, как побитая псина.
"Всё пройдет, всё будет хорошо" - будто солью на открывшуюся, растравленную грязными щепками рану.
- Лжешь! - Вырываясь из обьятий, отшатываясь, поскальзываясь на мокрой земле и падая на траву, прибитую ливнем, Рыжая расхохоталась. Мир лжив - этот мир - лишь подобие жизни, её жизнь - лишь подобие жизни, её лучший друг - лишь подобие человека; её дружба - предательством стала, а её любовь?
Вскидывая не-человеческий взгляд на Лютера, девушка смотрит глазами ведьмы - древнего и юного чудовища, проклятия и погибели Фернаса. Смотрит на того, кто соблазнил и полюбил (что раньше было? Она сейчас не знает и не хочет думать), смотрит, трясясь от беззвучного смеха.
- Всё?! Будет?! Хорошо!? - Заходится хохотом, а сила маленькими торнадо кружит вокруг, льнет к телу, треплет распустившуюся косу - в воронке ветра Ивира встает на ноги, раскидывает руки в стороны.
- Смотри на меня, любимый! Вот это... - Ветер вздымает вверх волосы, захлестывает подол, ворот и рукава платья, открывая тощие ноги, руки, тонкую шею.
- ...вот это! - Взгляд, обращенный к сошедшим с ума небесам, вновь возвращается, голодной крыцой будто ест и цепляется в лицо бастарда.
- Вот это может быть хорошим?! Вот это - я! Я могу жить нормально! Я могу жить?! Я не могу жить! Не могу! Не должна! Зачем я живу?! - "Живу?", "живу?", Живу?!" - ветер подхватывает воем, громовицы грохочут в небе раскатами крика.
- Зачем?! Почему я? Я, всего лишь... - Силы покидают. Срыв заканчивается ударом волны воздуха по траве, по груди Лютера, по груди Ивиры. Она вновь падает на траву и замирает. Просто не дышать, не дышать, не дышать.
Но не-дышать не получается.
Рыжая сжимается в комочек и плачет. Слезы, горячие и злые, расчерчивают измазанное в земле и травяном соке лицо.
- Убей меня... пожалуйста. Лютер. - Просит, умоляет, молится. О смерти молится девчонка. Потому что жизни не будет. Потому что Ивира верила, что нельзя жить после убийства. А она - убийца, значит, уже не человек. Не женщина, не... она не имеет права быть любимой. Не имеет права пятнать любовь собой.
- Убей меня... так всем будет лучше. - Протягивая тонкие руки к Лютеру, поднимает на него глаза вновь. Заплаканные, покрасневшие, но больше не сияющие звериной злобой и Силой всего мира. Зеленовато-ржавые, испуганные и больные. Если мир умирает от её Силы, то Ведьма умирает от своей боли.
Если бы она была чуть более эгоистичной, если бы она не училась жить по старым сказкам, если бы она не встретила любовь, Ивире бы хотелось бороться за свою жизнь.
Но она - это она. И бороться за жизнь, значит, добиваться чужих смертей, иначе не выжить.
"Будь ты проклят, мир".
Сознание меркнет.

23

Ветер рвет и завывает, как звери, приходящие с южных пустошей, как бездомные твари, вскидывающие морды к черному небу, голосящие на десятки глоток, будоража самые страшные из воспоминаний, то, что лучше не помнить.
Предчувствия и сны. Страх идет по пятам. Черная воронка уходит в небо. Белая мягкая птица, ее перья на губах, перья сыплют в лицо, перья остаются на руках, отстают, а под ними – только копошащиеся черви. Руки, вцепившиеся в полу отцовского плаща, темная голова, что поддается его сильным рукам, что сначала качается на шее противоестественно далеко, а потом катится по полу с глухим стуком. Страх стискивает глотку – вот она, смерть, у нее лицо его любимой, и светлые глаза отца, пристальный взгляд геральдического василиска. Ведьма кричит, кричит и смеется, и нет ей успокоения, нет утешения, и он ушел бы, ему плевать на голема, он не хотел слушать и смотреть, что вытворит это новое существо, но не мог и помыслить о таком, потому что там, под уродливой маской – Ивира.
Ветер хлестнул по лицу сильно и зло, взметнул косу и полу плаща, стукнул по бедру ножнами кинжала, того единственного оружия, которое нужно было ему, чтобы слыть непобедимым. И вихрь спадает, словно его подсек исполинский серп, и так же неловко, так же надломлено упала тонкая девчонка, даже не успел подхватить, не успел успеть, как все закончилось.
«Убей меня.»
Она неподвижно лежит у него на руках, и от едва заметного дыхания только чуть колышутся растрепанные волосы, укрывшие спину, а слова все еще звучат, и это правильные слова, и это верное решение, и так нельзя, так не должно быть, но он не может. И не сможет, даже если бы за его спиной стоял сейчас отец. Даже если бы он приказал, не смог бы. Этот страх больше страха за себя, но страх – это все, что у Лютера осталось, когда он сделал свой выбор там, в Сиалеме. И, словно десятилетний мальчишка, в слезах гладящий мертвую птицу, он все сидел посреди поля с девчонкой на коленях и не хотел ее поднимать, тревожить, будить. Рукоять кинжала, так неудачно торчащая у локтя, казалась раскаленной – даже если бы захотел, не коснулся бы, и смотреть на знакомое до последней черточки навершие рукояти было неудобно, неприятно, почти больно, как будто безгласое оружие стало символом этого раздора.
В ту долгую, долгую, невыносимо долгую ночь Лютер окончательно понял, что он не сможет ее удержать. Что их мечты, его планы, ее обещания, все когда-нибудь унесет ветер, и ветер этот будет обладать властью раскалывать землю. Вот она, погибель – его, ее, всех, кто живет вокруг, и тот, кто похитил ведьму, в безумном порыве желая присвоить ее себе, не более чем глупец. Он просто хотел быть с ней. Быть рядом. Показать ей Монсальват, древний замок в вечернем небе, рыцарей в стальных доспехах, величественные храмы и северную оконечность мира, острую каменную стрелку, по одну сторону от которой туман, а по другую – иллюзорное море. Просто быть рядом, когда она изумленно распахнет глаза и улыбнется от замершего в груди сердца, неужели это слишком много? Неужели это так недостижимо? И чужой, земляной утробный голос говорит внутри, словно настырный голем, что не пожелал упокоиться и остался незримым, между ними, он отвечает:
- Ты не удержишь ее, ничтожный.
И он прав. Защитник с самого начала знал это, но что он мог? Только умереть, как погибнет все, что встанет перед яростной волей этой бедной девочки, что принадлежала ему беззаветно и целиком. И можно не ожесточать себя бессмысленными убеждениями, пока звезды катятся над головой, бессмысленно убеждать самого себя, что если между ними встанет мир – пусть она сокрушит и его. Это неверно, это неправильно, ибо все живое священно. Не кресты и не честь, не обещания и не родство, воображаемые нити, что паутиной висят в пустоте – только жизнь. Его, ее. И мириады жизней вокруг, они тоже священны. Он не имеет права...
Тусклый рассвет робко коснулся лица спящего бастарда, и во сне он не отпускал свою ведьму, словно боялся, что кто-то чужой сделает некий важный выбор за него.

24

Тусклый свет нового дня коснулся двоих сбежавших из дому. Вокруг было дикое поле, осыпанное ранней и холодной росой, вокруг была тишь, как бывает тихо только после бури. Жизнь продолжалась, агонизируя и крича, рождались новые существа. Жизнь продолжалась, а Ивира открыла глаза.
Долго смотрела на ткань рукава мужчины, что держал её, долго смотрела, подняв голову, на его лицо. Красивый. Остро и неимоверно опасной красотой красивый, но сейчас, без взгляда таких живых и глубоких глаз, кажущийся недовысказаным, мужчина. Она заслуживает его? Нет. Он заслуживает такого проклятия, как она? Нет. И решение всего одно, но принять его - развернуться, обратиться волчицей и ветром, значит, погубить последний и полугнилой росточек надежды, что пытается пробиться сквозь камень мостовых городов, где Ивиры никогда не было... и не будет, скорее всего.
Ёрзая, выбираясь из крепких обьятий, затекшими конечностями касаясь рыхлой земли и остро пахнущей травы, Рыжая становится на колени, потом поднимается на ноги - в месиве пятен платье. Зеленое и черное, совсем цвета Защитника, которого больше нет. И убийца его, вспоминая об этом, тихо вздыхает, выпуская горячее дыхание и слово "Прости". Слово оборачивается витком ветра, сворачивается и выпрямляется в прозрачную и неощутимую стрелу и несется куда-то на север. Может, все случайно пронзенные им станут иными, может, именно от этого слова упадут и воскреснут робкие, омертвеют и разжалобятся жестокие, но Ведьма просто прощается. Как попрощалась с отчим домом - навсегда и безвозвратно.
Остается только память и слишком горькая ноша бытия.

- Лютер, проснись. - Касаясь тыльной стороной холодной ладони щеки бастарда, Рыжая улыбается. Очень грустно - он тёплый, а она со своим холодом и проклятием.
Когда мужчина поднимается на ноги, девушка уже переплетает косу и забрасывает её за спину.
- Ты хотел показать мне Север? Пойдем. Пока еще есть время.

Ивира спешит. Спешит, как не спешила никогда, потому что ночью придет буря - новая буря расходящейся по швам души. Потому что ветер, треплющий кроны деревьев и гладящий оконечности трав, ласкает её кожу холодом, которого не может и не должно быть летом. Ведьма сходит с ума. Её сила вырывается из рук. От боли и для новой боли, что будет привнесена в этот несчастный мир.
Когда они, двое обшарпанных путников, с бездорожья сворачивают к какой-то деревеньке, происходит непоправимое - выскочивший из кустов мелкий зверёк, какой точно, Ивира даже не поняла, бросился под ноги и Рыжая, испугавшись, дернулась в сторону, а кокон холодного ветра, танцующий вокруг тощей фигуры, взметнулся и опал, коршуном ударив сверху на зверька.
- Аы! - Всхлипом и возгласом, взглянув на кровавое месиво - все, что осталось от маленькой жизни, отзывается Ведьма и испуганно прячется, прыжком в сторону, обхватывая руками мужчины за пояс; пряча лицо у его груди, где так громко слышится стук чужого сердца.
- Это я! Это со мной! Это из-за меня! - Кричит и мечется. Пальцы и обламанными и обкусанными ногтями почти дерут одежды бастарда, а потом Рыжая поспешно отходит, почти оббегает место, где все случилось и, спотыкаясь, прибавляет шаг, стремясь поскорее пройти деревеньку насквозь, пока ничего не напугало сильнее, пока ветер снова не стал оружием.
Времени мало. Времени почти не осталось.
Мир обречен?

25

Осталось совсем немного времени.
Осознание этого простого факта заняло слишком много времени. Осознание того, что вот, все, это и есть конец наступило непозволительно поздно, но с ним пришел и покой обреченности со странным привкусом пепельной, горелой горечи. Лютер знал, что не сумеет убить ее, хотя, видит бог, в которого он не верил, он должен был это сделать, должен перед всеми людьми, что жили, работали в полях, торговали, путешествовали и не знали, что рядом идет в заляпанном платье их страшная погибель. И еще теперь он точно знал, что она не остановится. И плакала теперь уже не от боли, не от ужаса, что произошел с ней и который она сотворила собственными руками, а от того, что она тоже понимает, ей недолго еще держаться; то, что томилось и росло долгих пятнадцать лет, теперь не в силах больше томиться внутри скорлупы, еще немного, и оживут старинные гравюры, чудовища, рвущиеся из земли и молнии, бьющие с неба, корона темного пламени вместо солнца, раскалывающийся мир, крики из-за серой пелены. Смесь кошмарных детских фантазий, приукрашенных летописей и собственной скупой фантазии, но, если бы он даже допустил какой-то выбор для себя, он вновь и вновь брал бы ее за руку и вел за собой, и следом за двумя путниками тащился бы бессловесный механический конь, не знающий сомнений и страха.
Еще два дня прошли в мучительном напряжении, в ожидании грозы, и от того, что грома все не было и не было, становилось только хуже. Это словно пелена наваждений, это двое, что бредут полями Катры, не находя себе места, и тень, что стоит над девчонкой, которую так стережет светловолосый мужчина, накрывает мир до самых отрогов гор Смораф и до восходного обрыва. Тень ждет, смерть ждет. Позади остались руины невообразимо старого города, который разрушили то ли катаклизмы, то ли истинные маги, Лютер знал только одно его название. Смерть ждала, тень нависала – кто-то грубо намалевал звезду на каменной глыбе.
Из горизонта выпятился приземистый Орайтар, похожий на приготовившуюся к прыжку жабу и это уже почти был север, они пересекли бесконечную серединную равнину.
- Продам его. – Вдруг проговорил Лютер, положив ладонь на холку коня, пока ждали в воротах своей очереди, чтобы войти в город – с самого утра въезды оккупировал поток повозок с юга, а стражи, по-видимому, не хватало.
Ругань, крики; хорошо, что они стоят в стороне, на траве, истоптанной в зеленую грязь. Ивира молча смотрит в лицо, подняв голову.
- Жить на что-то же надо. Возьмем лучше пару настоящих. - Пожав плечами, он с напускным легкомыслием делает вид, что и не думает о том, что будет дальше и о том, что, собственно, конь им уже не понадобится... как и тому, кто его купит.
Времени осталось совсем немного.

26

Они шли дальше на север. Это, отчасти, казалось спасением - когда есть Цель. Увидеть то, что никогда не видела, побывать там, где больше никогда не побывает. Горечью порченных ягод во рту, дрожью в озябших пальцах - отзывалось эхо осознания того, что это - последнее и единственное путешествие. Единственное на всю недолгую жизнь.
"Почему я?!" - перед тем как уснуть, прижимаясь к плечу Лютера, Ивира уже вторую ночь кряду смотрела в безразличное небо и сжимала зубы с такой силой, что челюсти едва не сводило.
"Нипочему". - Мир отзывался молчание.
"А почему бы и не ты?" - Мир смеялся равнодушными взглядами случайных путников и беспечной жизнью простых крестьян.
Будто бы Фернасу было всё равно - существовать дальше или погибнуть окончательно. Будто бы мир тоже сдался.

Они шли дальше - маг-бастард и истинная ведьма. Несовершенная и невозможная пара, какого-то демона, оказавшаяся в связке, прочнее которой ничего не может быть. Губительнее которой ничего не может быть. Какой-то безумец говорил, что его Бог есть Любовь. Теперь, вспоминая слова того сумасшедшего, что забрел однажды в её деревеньку, Ивира могла горько улыбнуться - Любовь... чудовищной силы и упрямства слепая сумасшедшая с кривыми, обоюдоострыми кинжалами в руках. Такой Рыжей виделась любовь. И Ведьма приняла её и была благодарна и счастлива, насколько вообще могла быть счастлива несущая погибель, тому, кто разделил с ней дорогу. Рядом. В самое пекло, нет - в центре бури, рядом.

Город рос и ширился впереди. Он был другим, чем тот, в котором Ивира и Лютер встретились, девушка еще подумала, что в этом-то тоже должно что-то произойти: это ведь Город. Настоящий. Большой. Второй в жизни.
Немного подкашивались ноги - от страха - вокруг будет куча народу, вокруг могут быть те, кто испугает и Ивира не совладает с собой, и без того хлипкая плотина контроля над силой рухнет.
И тут бастард, совершенно неожиданно, сказал то, что сказал.
Рыжая подняла голову, посмотрела на него, потом перевела взгляд на пугающую одноглазую громадину его железного зверя. Чудной и страшный конь. "Зато ведь есть не просит", - откуда-то из глубин подсознания выскочила настолько бытийно-простая мысль, что Ведьма, неожиданно даже для самой себя, улыбнулась, обняла своего спутника, сдерживаясь от воспоминания о том, как бы поморщился Защитник... и вновь посмотрела на Лютера, удивленно вскидывая рыжие брови.
- Пару настоящих прокормить надо ведь. Это не так-то просто. Фураж там всякий. - Пожимая хрупкими сутулыми плечами, девушка еще раз взглянула в лицо блондину и догадалась, что он ведь для неё эти все планы строит. Будто пытается подсластить горькую настойку-лекарство.
Будто очень сильно уверен, что это уже конец и незачем держаться за вещи.
Ведьма вновь нахмурилась, а потом крепче обняла мага. Его рубашка была давно уже не белоснежной, да и вид у мужчины не тот блистательно-опасный, как при первой встрече, но на это-то ей, оборванке, точно плевать. Зато, утыкаясь лбом в грудь Лютера, судорожно вздыхая воздух летнего дня, запах кожи своего обреченного избранника, Рыжая немного почувствовала покой.
- Если хочешь, продавай. Я бы поела чего-то горячего и сытного. Представляешь, почти забыла какая на вкус похлёбка. - О чём еще говорить, если кажется, что вот-вот и порвутся все нити, если вот-вот второй Город поглотит, затянет за перегородки своих стен и... слишком страшно, что там может случиться. И Ивира тоже бахвалится. И надеется. Совсем капельку, что хоть что-то будет хорошо. Хоть на мгновение.
Ведь всего хорошего - только любовь, неправильная и обреченная, но и это - не мало ведь?

27

- Он старый, очень старый. Старше меня и тебя, вместе взятых, но стоит, как целый табун, не столько помощник, сколько предмет искусства... знаешь, я всегда хотел это сделать. В детстве у меня была кобыла, настоящая, то есть, не у меня, но я мог ее брать, когда захочу. Ее звали Соль. Когда мне исполнилось шестнадцать, отец подарил его вот, а Соль потом продали куда-то на север, не знаю, что с ней стало, она уже старая была.
Махина ворот осталась позади и Лютер шел, обняв ее рукой, рассказывал, улыбаясь воспоминаниям. Он никогда не считал свое детство особенно легкой или счастливой порой, он всегда был что-то должен и что-то обязан – учиться, соответствовать, следовать этикету, а счастливого было всего ничего, но гнедая темная кобыла была одной из тех теплых искр, что хотелось бы хранить вечно. Завернув в первую попавшуюся харчевню, он сменил тему разговора, принялся рассказывать о городе; вся его история в воображении была просыпана рядами букв на желтые страницы, когда-то, когда истинный маг был мальчишкой, ему безумно нравилось читать о великом и ужасающем прошлом.
Он отыскал гостиницу, выложил все остатки денег и оставил Ивиру, увел со двора бессловесную механическую тварь, которая не скучает по хозяевам, не узнает его голос и шаги, которой все равно, что скоро здесь рухнет все. Орайтар наступал со всех сторон, давил. Дома его были другие, не такие высокие и островерхие, ажурные, как в Виретте; здесь все казалось низким, основательным, высеченным настолько грубо, что, казалось, люди вынуждены протискиваться в щели между камнями. Мысли, точно привязанные, все ходили по кругу и возвращались к ведьме, снова и снова он хотел вернуться, хотел проверить, а потом понял, что это не тревога за нее, она наверняка за себя постоит, это зудит его собственная привычка и умиротворение от того, что рыжая рядом. Теперь, в первую разлуку с момента встречи ее особенно остро не хватало, ее молчания, ее взгляда, ее неуловимого тепла. И страха. Страха, что одевал ее, точно лохматый тянущийся по ветру ширококрылый плащ и всегда касался протянутой руки. Окончательно оцепенение прервало что-то тревожное, что мелькнуло перед глазами, показалось и пропало, но оставило томящий жгучий след; бастард вскинулся, пытаясь понять, в чем дело, а потом в глаза снова плеснуло белым и синим – львы и лилии на роскошно вышитой накидке какого-то воина, и не одного; четверо на рослых механических единорогах, оберегая от толпы пятого всадника, пробирались в его, Лютера, направлении.
- Я слышал, ты помер. – Рассмеялся невидимый до последнего этот пятый, беловолосый усач с пронзительными голубыми глазами, даже не скажешь, что вырожденец, родственный истинной магессе только в третьем поколении; впрочем, его дар состоял в другом, не в магии дома Даир.
- Здравствуй, дядька Крист. – Скрываться дальше было бессмысленно и Лютер кивнул ему, повернувшись лицом. Кристар Даир обладал редким даже среди смертных даром убеждения, он умел продавать снег зимой, всегда был в курсе сплетен и цен и еще знал большинство бастардов в лицо и больше чем с половиной ухитрялся дружить. Спешившись, Кристар стянул перчатку, обменялся крепким рукопожатием и со свойственной ему дотошностью принялся расспрашивать, но еще больше рассказывать – бросать ненужные бессмысленные подачки, кусочки информации, чтобы собеседнику казалось, что это он узнает что-то новое. Лютер об этой его манере знал и старательно отмалчивался, делая вид, что уехал по некоему совсем уж секретному поручению отца, но, как ни легко было изображать равнодушие, внутри все кипело. Проклятый сородич-бастард принес не волнение и не риск раскрыться, он принес с собой кусочек юга и той жизни, от которой Лютер думал, что с легкостью отказался. Там – настоящее, там все, кого он знал, и кого-то даже любил, там дом, несвершившийся, некупленный, отпущенный было в несбыточные грезы, и там его ждали. Мать, тихая горничная Стэльха, даже строгий и властный отец, которому ведь на самом деле не все равно. Но здесь его ждала Ивира и с ней вместе – половина его сердца. Ивира-ведунья. Ивира-погибель.
- Что кривишься, племянничек? Домой захотелось?
Крист видел его насквозь, казалось, в дар ему досталась по неведомому капризу генетики не сомнительная сила истинного мага, а отточенная интуиция и проницательность. Хотелось. Хотелось обратно в нормальную жизнь, и еще больше хотелось жить, но там, позади, ждала девчонка, ради которой он готов был умереть, и она верила ему, и она была с ним, хочется верить, не из-за одного лишь страха. Лютер буквально разрывался на пополам, и то, что раньше казалось безыскусным литературным оборотом, теперь стало мучительным выбором. Жизнь и смерть. Так пафосно-напыщенно, так глупо и так больно решать. Жизнь и любовь. Будь проклят мир, в котором нужно делать такой выбор. Одна крохотная капля в людском море против всех – не защитишь, не удержишь. Не удержишь ее, да и она сама не удержится.
- Крист, мне нужно отправить письмо в Виретт, как можно быстрее.
- Поехали, что уж.
Этот выбор... он должен его сделать. Снова должен. В последний раз. Пусть это будет последний.

28

Впервые за очень долгое время Ивира осталась одна. Совсем одна - ни Защитника, ни Лютера рядом. И это не она убежала, чтобы побыть наедине с собой, а её оставили. По причине важного дела, но сейчас, сидя на лавке за столом постоялого двора, пряча подолом видавшего виды платья еще более убитые носки башмаков, краснея и испуганно стреляя глазами по сторонам, Рыжая чувствовала себя брошенной.
Когда к ней подошла разбитного вида девица, немногим старше ведьмы, но чувствующая себя хозяйкой положения, и сказала, что комната готова, девушка вспомнила то, что обьяснял ей Лютер, те премудрости жизни среди людей в городах и, выдохнув, попросила принести тарелку горячей похлебки к снятую комнатку. Девица посмотрела на клиентку смешливо, вспоминая её спутника и диву даваясь, что может связывать настолько разных людей (не постель, так точно, с этой рыжей-чахоточной делить), а потом кивнула и провела Ивиру наверх, к комнате в конце узкого коридора, оставляя там.
Комнатка была убогой - кровать, на которой едва поместятся двое, окно почти под покатой крышей, с покосившейся рамой и неряшливо заделанными щелями в ней. Колченогий табурет с миской и кувшином воды рядом и... всё, собственно. Но Рыжей хватило и этого.
Заперев на засов дверь, девушка сняла с плеч накидку, бросила её на кровать, поверх достаточно протёртого одеяла и присела, снимая башмаки, а потом подходя к миске, умываясь, смывая дорожнюю пыль.
Когда в дверь постучали, открыла той самой девице, что принесла тарелку с едой, ложку да пару кусочков хлеба. Поблагодарив, Ивира решительно отмолчалась на попытки разносчицы завести разговор и та, несолоно хлебавши, ушла за тут же за ней закрывшуюся вновь на засов дверь.
Обед, нехитрый, но такой желанный, а потом Рыжая переплела косу и легла на кровать, сьежившись, укрываясь краем своего плаща и подложив сумку под голову. За опущенными веками всё равно тревожно дергались глаза - Ведунья переживала и думала, ждала и волновалась от нетерпения - её спутника, её драгоценного Лютера не было уже больше часа, намного больше часа, а это - чудовищное одиночество. Девушка слишком привыкла быть не одна, а он её оставил, пусть по делам, но...
"Мы ведь вместе могли пойти продавать его единорога. Могли? Могли" - волнение охватывало, пришлось укусить себя за ладонь, болью глуша раздражение, иначе Сила, едва убаюканная, вновь могла всколыхнуть всё. Оставалось только ждать. Хватило бы терпения и силы прогнать назойливый страх, что бастард бросил её.

29

Он не помнил, как писал это проклятое письмо, не помнил своих пляшущих, неровных строк, что было в них, какими словами он объяснялся, что просил и о чем предупреждал; помнил только, что не понять было, то ли рука отвыкла держать изящное перо из дерева и стали, то ли предавать оказалось физически тяжело, и вместо привычного почерка выходили неразборчивые каракули.
Так нужно. Так должно быть, человек должен выбирать то, что ближе ему, что родное и близкое, человек должен выбирать жизнь, потому что тот мрак на другой чаше воображаемых бутафорских весов – это не выбор, это конец, окончание и завершение всего, что вообще может быть в привычном понимании для него и многих других подобных ему. Человек и за людей, так нужно.
Но в череде бесконечных пространных самоубеждений, самоуверений и оправданий – какие из них он все же написал в своем письме? – в том ровном строе все равно была ошибка, дыра, из которой тянуло холодом. Невысказанность и невозможность поймать какую-то очевидную, но тщательно избегаемую мысль, что-то самоубийственное, что-то о том, что, наверное, лучше дойти до конца и дать Ивире исполнить то, к чему она предназначена, то, к чему предназначен весь этот забытый и запустелый мир. Так было бы лучше... наверное. Тяжеловесная история, руины и ненависть, странные твари, странные места – всего этого не должно было быть, все это поражено некоей незримой болезнью, ее пороки отчетливо видны на лицах и в разрезанных рукавах, ее смрад витает в воздухе, смешиваясь с запахом подземелий и гнили, но маскарад притворства все кружит, не отпуская. Может, самым чистым и честным было бы однажды прервать безрассудное действо? Но груз слишком велик, и он давит, и пугает своей немыслимой тяжестью, которую ему не разрешить, он всего лишь бастард истинного мага со всеми своими обязанностями и правами, случайными увлечениями, дуэлями в темных переулках, податливыми девчонками, якорями, которые тащат на спокойное дно, туда, где будет тихий дом и мать будет встречать у дверей, и та, чьего лица не видно, но присутствие почти осязаемо, будет стоять позади нее, теребить кончик рыжей косы...
- На тебе лица нет.
Свечи колышут огоньки, неправильно, вразнобой, пыхают копотью, выжигая зрение, и полумрак лежит в углах, а на границе полумрака на сундуке сидит старый знакомец, доедает хлеб с салом и, кажется, успел прочесть пару строк, вышедших из-под взмокшей руки.
- Просто устал. – Лютер оборвал эту последнюю попытку разговорить его и молча глянул в лицо, - Крист, прямо сейчас отправь человека, это очень важно.
- А кому письмо-то? – Тот вытер руки об штаны, отвел взгляд с явным разочарованием.
- Отцу. Он заплатит посыльному, у меня с деньгами сейчас туго.
- Ты допиши там, чтобы заплатил, знаю я Масара, за дробь удавится, экономный.
- И еще, дядька Крист, продашь моего коня?
От удивления тот только фыркнул.
- Не в долг же у тебя прошу, что ты глядишь так? Обменяю на пару простых лошадей, разницу заберу деньгами, сможешь сделать?
- Смогу, но посмотреть надо, что у тебя за конек там, сам понимаешь, раз на раз не приходится с ними.
- Иди смотри, я через два дня приду. – Лютер только рукой махнул. Ему в последнюю очередь хотелось торговаться из-за скотины, точной стоимости которой он и сам не знал. Молча он рыскал по карманам в поисках своего перстня, нашел, обсыпанный хлебными крошками, отряхнул и оттиснул раззявившего клюв геральдического уродца на капле сургуча, скрепившей письмо. В чужих любопытных руках оно может привести к катастрофе, и от одной мысли, что кто-то развернет это жуткое признание, хотелось схватить, сжечь, отказаться от одной только мысли... и все же нет. Крист не станет, он ценит чужое доверие, тем более доверие семьи де Гардис. Или ему хотелось в это верить. Или он просто был дураком.

...Будить ее он не захотел. Прикрыл дверь потише, сел на кровать рядом и до самых сумерек сидел так, слепо уставясь перед собой. Время дразнило и тянулось бесконечно, и ходило по кругу, и невысказанный груз становился все тяжелее – еще была возможность, еще был шанс сбежать и затеряться, и напрасно кто-то станет ждать их на дороге в обход Преддо в намеченный срок.
Выбор еще не был сделан, оставлен неразрешенным, и Лютер сидел в его тени, словно в тени исполинского топора, занесенного над всем Фернасом.

30

Проснуться, будто из болота гнилого выныривая и дернуться, судорожно трогая, сжимая ладонями живот. Приснилось. Приснилось. Такого и быть не может, такого и быть не должно. Пока что, или вообще. Ивира выдыхает и открывает глаза, смотрит в потолок убогого постоялого двора, а потом замечает, что рядом, привалившись плечом к столбику кровати, будто больная птица, дремлет маг-бастард. Рыжая давит судорожный всхлип, душит желание рассказать странный сон и попытаться вслух подбить сроки, чтобы понять, а не правда ли то... лишь трогает светлокосого мужчину, сев на кровати, кончиками пальцев по лицу и улыбается.
- Знаешь, Лютер, я много думала, столько не думают селянки шестнадцати лет отроду, но я думала. - Тихо, то ли чтобы не разбудить, то ли чтобы слушал внимательнее сбивчивые откровения девушки её не-суженый, но повенчанный бедой и убийственным чувством на двоих, что зовется любовью.
- Я не виновата в том, что я это я. Я не виновата в том, что пятая дочь, не виновата, что рыжая, не виновата, что сладить с Силой не могу. Не виновата, что вокруг меня Фернас, не виновата, что ты меня полюбил. Я виновата лишь в убийстве Защитника. - Сжимая губы в тонкую линию, Ведунья мотает головой и продолжает.
- И эту вину я обязательно искуплю, что до остального... Я не хочу бежать, любимый мой. Я хочу идти и бороться за свое место под нашим проклятым солнцем. Я ведь не зря родилась? - Ивира пытливо смотрит на мужчину, а потом тише добавляет. - И, как знать, может, я успею не только прожить, но и передать жизнь? - Сомнение и лишь предчувствие ведут ведьму, а потому сказанное и ей самой кажется еще отголоском сна лишь. Да и мужчинам о том знать не положено, особенно, когда не видно ничего. И не скоро видно станет... "Если станет" - шепчет страх.
Сила, убаюканная сном, сейчас спит и нет в мире никого посредственней и невыразительнее в магическом плане, чем ведьма, рожденная, чтобы разрушить Фернас.
- Бороться - значит убивать. - Тихо ответил Лютер, глянул чуть строже - не надо. - Разве ты хочешь кого-нибудь убить?
Чуть вздрогнув, вспоминая, что говорит не с немым Защитником, Ивира хмурится и, извернувшись, садится так, чтобы смотреть в лицо магу.
- Не хочу. Мне нет дела до чужих, до совсем посторонних, жизней. Я просто тоже хочу жить. Как и ты, как и все, понимаешь. Почему кто-то может не заслуживать жизни? Почему кто-то другой, кто эту жизнь ему не давал, думает, что может решать? - Тихая и прежде смирная девушка чуть вскипает. Зачем бастард сказал о убийствах, зачем он чуть не сказал, что она уже убивала.
- Вот потому, что каждый заслуживает жизнь, потому что мы не имеем права судить и решать, кто останется, а кто ляжет в землю, потому мы и бежим. - Протянув руку, он коснулся ее ладони, пытаясь хотя бы этим незатейливым жестом успокоить, унять гнев.
Ивира устало прикрыла глаза, продолжая хмуриться.
- Знаешь, я вспомнила сейчас как соседи травили кубло крыс в сарае. И было не страшно, пока последнюю крысу не загнали в угол. Понимаешь, Лютер? Я бегу, потому что хочу найти свой угол. Но я не стану спокойно смотреть, если меня попытаются травить, как зверя. Я ничего не умею, я не воин, но я не хочу умирать. Мне страшно умирать. - Ведьма перехватила ладонь бастарда и крепко сжала, заглядывая ему в глаза.
Лютер не ответил. Ему просто нечего было отвечать, и, обняв ее, он молчал и все смотрел и смотрел в стену, и отчего-то комком в горле ему встало это простое признание, эти банальные и естественные слова совсем молодой еще девчонки о страхе, что идет за любым смертным. Все когда-нибудь умрут, кроме тех, кто проклят бессмертием. Все. Замкнутый круг самооправданий сдавливает горло. Письмена выступают поверх старых досок, серых от старости.
"Прости за отсутствие вестей, отец..."

совместный пост

31

Долина тянется, бескрайняя, зеленая пустошь, и драгоценным зеркалом впереди – озеро, чьи воды солоны, на чьем берегу громоздится еще один город. Увиденный с огромной высоты, он похож на неопрятный людской муравейник, ужасно далекий, висящий на ленте пыльной дороги, что вьется и тянется через зеленое. Пятна светлого и темного – тени облаков по земле, угрюмый строй кустарника и ореховой поросли, ветер теплый и пахнет смолой, и немного – солью, высохшим озерным илом. Дикие звери, пугливые и тонконогие, переходили дорогу где-то впереди, а на дне земляной чаши, на дне бесконечного прозрачного пространства, продернутого перьями облаков, неспешно двигались всадники, бросая тени себе под ноги.
Мужчина и женщина ехали на север, изрядно истрепанные уже, их одежда в пыли, их лошади брели, то и дело косясь на придорожные заросли, но почему-то не лицах не было тягости. Все, что вокруг, было свободой, все это принадлежало им, эта долина, эта дорога и пыль на ней, это шальное жаркое время, когда воздух теплый как молоко и на много миль окрест только кличи птиц и жужжание насекомых. Только запах разогретых ольховых ветвей, только тягучий густой аромат трав, клонящихся к земле, только свет в рыжих волосах, сияющих, как солнце.
Дорога взбегала на пригорок, на нем десятилетия тому назад стояло дерево; огромное, засохшее и умершее, оно исправно снабжало топливом многие поколения путешественников, проехавших здесь, остановившихся у древних закосневших корней, оставивших проплешины костров в память о себе. Один из всадников, мужчина со светлыми, и совсем выгоревшими на солнце волосами, указал вперед, он что-то говорил, и женщина, даже девчонка, что была с ним, кивнула, глянула на пригорок. Просто еще одна остановка на пути к чему-то, ведь нельзя бежать вечно. Человек должен идти к цели, но не убегать от неведомой и страшной судьбы, так заведено, так установлено, так должно быть. И эти двое, уставших звать себя беглецами, теперь знали место, где их никто не ждет, но где они остановятся.
Хватит. Он решил, он с присущим ему фатализмом усмехнулся смерти в лицо и решил для них обоих, для всего мира – так, как считал нужным. Бастард никогда не был смельчаком, это удел героев, безумцев и бессмертных, смутных, окутанных ореолом чудес персонажей из старинных книг, а он, он живой и знает, как умирают люди по-настоящему. Он был, скорее, трусом, всю свою жизнь прятавшимся в свой недосягаемый дар, в великое и прекрасное наследие крови, подарившее власть над собственным временем, но теперь что-то переломилось, обновилось и он смеялся от облегчения, широким кругом обойдя городок, в который пообещал завести ведьму, что разрушала мир. Оборвана последняя нить, оборвано все и вся жизнь теперь, сколько бы ее не осталось – принадлежит ему самому, им обоим. Теперь они по-настоящему свободны, теперь не страшно, страх ушел и потерялся. Если Ивира захочет, пусть рушит все вокруг, главное, они были вместе и сейчас между ними больше нет теней матери и отца, смутных угроз и обещаний прошлого. Ничего теперь нет, все брошено, все оставлено. Зеленый дол, поросший травами, неутомимый труд невидимых пчел, слышны лишь их низкие вибрирующие голоса. Небо высокое и величественное. Окостеневшее дерево, выбеленное солнцем и ветрами. Черная тень поперек дороги... шевельнулась.
Окропив искореженный ствол золотистыми бликами латуни, порывисто, со щелчком развернулась птица, глянула вниз – вместо головы у нее маска, но единственный глаз посередине изуродовал искусную работу, и исторг вскрик ужаса из груди рыжей девчонки, попятились, не слушаясь поводьев, лошади. Гравированные стальные перья с неведомыми письменами, лапы и горло из темной алхимической кости, улыбающийся металлический рот, обведенный красной краской.
Кто смотрит с другой стороны тусклого огромного глаза, кто смеется удаче? Не гадай, бастарду ведом ответ: ту птицу, мертвую и пыльную, накрытую старой Гемеде кружевной тряпкой, чтобы не видеть жуткого лица, он часто видел на резном насесте, в полутемном коридоре дома, который звал своим. Качая головой, словно не соглашаясь с тем, что уже свершилось и стало явностью, словно не находя слова, чтобы предостеречь, оправдаться или просто назвать по имени свою ведьму, он не замечал, как его гнедой конек пятится, как будто тоже знает, что от механической птицы исходит почти осязаемое зло.

32

В этой низине время остановило свой бег. Волнами разнотравья, взволнованного низким ветром, пробирались путники, смотря куда-то вперед и, не видя своей цели, зная лишь эфемерную мечту " к лучшему", правили лошадьми, позволяя тем ступать диким полем как вздумается. Волнующе пахло природой. Дикой, непокоренной силой жизни, что не знала крестьянской сохи и серпа, что не умела приносить пользу, что не приручалась... было пронизано всё вокруг.
"Если есть в мире чудеснейшее и прекраснейшее место - это здесь". Ивира улыбалась. Усталость долгой дороги в никуда давала о себе знать, но сейчас ни ноющая спина, ни затекшие руки, шея не чувствовались как болезные. Рыжая смотрела вперед и вокруг, не видя деталей, видя картинку в целом. И она была счастлива видеть всё так как было. Ей не хотелось хоть что-то изменить и исправить - это была гармония, которую страшно и совестно было даже пытаться оградить от чужих глаз или вмешательства, потому что даже защита чуда обернется для него крахом основ.
Кто это понимал - ведьма, опаснейшее существо, или крестьянская девчонка, Ведунья не могла сказать, не могла разделить свои знания надвое, но ей доставало того, что она это знала. И хватит.
И рядом был - вот руку протяни, совсем близко, тот, кто показал Ивире мир. Мир, который оказался не только копошащимися тварями в гнильце, под щербатым сводом проклятого неба, но и чудеснейшим из чудес. Настолько трогательным в своей красоте, настолько величественным в своей возможности погибнуть весь и сразу, что перехватывало дух.
Ведьма никогда не умела красиво говорить - она не знала высокого слова и вычурных фраз, ей сдавливало горло и хотелось петь и танцевать. На глаза наворачивались слёзы. Так красиво и спокойно. Так не было даже в снах.

Они ехали непаханой землей, через море трав, что смыкалось каждой травинкой, поднимаясь за ногами лошадей. Ехали, утомленные солнцем и опьяненные светом и свободой. И не было в мире ничего торжественнее, ем вид ветвей сухого дерева, будто пронизанных лучами солнца и...
И витраж грандиозного счастья вмиг оказался вдребезги расколот.
Кляксой, червем внутри яблока, дёгтем в меду обнаружилось ЭТО.
"Что это?!" - Ивира похолодела, когда её счастливый взгляд жёлто-зелёных, ведьминских глаз, остановился на чем-то чужеродном и чуждом гармонии этой долины настолько, что, казалось, механический уродец сочился ненавистью, как перегнившая и лопнувшая тыква истекает соками. Рыжей стало тошно. Горячий комок подкатил к горлу, но прежде рвоты пришло понимание и ужас.
ЭТОГО здесь не должно было быть. Значит, это штука была здесь по какой-то причине, а единственная причина могла заключаться в двоих беглецах и... испуганный взгляд обретает Силу, ненависть, яркая и дикая, всколыхивается в болезненно защемившем сердце. Подаваясь вперед, привставая в седле, Ивира протягивает тонкие руки, будто пытаясь издали разорвать механическое подобие птицы. Но она не калечит тварь, только врывается внутрь искусственного взгляда, по-наитию, с жестоким страхом и любопытством человека, впервые решающегося убить одного из своих, вламывается сквозь все заклинания, пароли, механику и принципы работы надзорной твари, летит сознанием сквозь эфир, расстояние и, почти что, время, чтобы увидеть того, кого не знает. Чтобы узнать... ведь невозможно не узнать отца своего любимого мужчины.
И, еще находясь в недосознании птицы-шпиона, еще гневно смотря в глаза тому, кого здесь нет, Ведьма пугается. Приходит в ярость и чувствует боль.
Её хрустальный мир, её самый прекрасный день, её свобода, её мечта, её доверие и любовь.
Преданы.
Патологическая уверенность в том, что просто так их бы не нашли, накрывает с головой и Ведунья кричит болью, а потом её будто вышвыривает из седла в испуге попятившейся лошади. Высокие травы вырывает с корнями и вокруг девушки, еле стоящей на ногах, ширится плешь иссыхающей и идущей трещинами земли. Пыль вмиг сожженной травы поднимается в воздух, скручивает ураганом вокруг, захлестывает больше и больше долины.
Самый прекрасный уголок этого мира Ивира уничтожит сама. Как и весь мир. Потому что...
"Потому что?!" - даже в мыслях своих нет следствия и мотива. Просто сжечь. И пепел смешать с ветром. И чтобы некому было даже кипящей кровью в последней скрижали написать, что нельзя пытаться забрать у крысы её последний угол.
- Лю-тер. - Побелевшие губы шепчут, но связки девушки болят так, будто она кричит. Лицо её любимого мужчины видно четко, вот только кожа щек Рыжей будто изрезана горячими слезами.
- Почему? ОНО ЗДЕСЬ?! Почему он рядом?!

33

Страх ударил в грудь, словно таран. За себя, за нее, страх перед ней или перед отцом – он не мог различить, он всегда был трусом. Всего лишь трусом, который единожды в жизни рискнул сделать хоть что-то сам. Хоть кого-то защитить, хоть на что-то осмелиться. Глупец.
Лютер соскочил с лошади, которая уже не слушалась поводьев и готова была взбеситься и понести – лошадь мудрее человека, лошадь знает, что нужно бежать, а не говорить, и не пытаться оправданиями выклянчить себе жизнь. Наверное, и глупцом он тоже был всегда.
- Ивира, я не знаю! – Прикрикнул, потому что голоса уже почти не слышно за низким страшным ревом, словно само небо кричит как раненый зверь.
- Лжешь. – Отворяются черные земляные губы, бесстрастные ярко-зеленые глаза мертвого стража глядят со звериной свирепостью.
- Я не предавал тебя.
- Предал. – Рычит Защитник, опуская когтистые страшные лапы на плечи безмолвствующей ведьмы, неподвижно пережидающей бурю, что бьется внутри болью, яростью, жаждой жить и нести свои чудеса, жаждой быть чем-то большим, чем просто человек и... чем-то еще. Что-то еще держит ее, что-то, через что переступить сразу невозможно.
- Ивира, прошу тебя, пойдем, мы должны уходить, там мой отец...
- Нет.
Все, что было зеленым, стало черным, небо сменилось из голубого в серое и потом в алое, облака протянулись со всех горизонтов в единственную точку над ее головой и что-то застонало в глубине, что-то, что готовилось умирать или хотело родиться на свет. Или что-то, чьим рождением будет гибель всего живого... уже неважно. Уже все неважно. Вихрь поднимает сухую траву, пыль, камни, лошадей тащит по кругу, они, мертвые, плывут, словно под водой, и гривы облепляют их мокрые от крови и пены морды; медленно и торжественно плывут стальные перья, обломок разукрашенной маски, какие-то проводки и детали, сухие ветви, щепа, листья и черепа подземных грызунов, из-под земли вырываются блоки каменной кладки, скелеты людей и животных, истлевшие тряпки, и все крутится, все единым танцем вращения растекается на все стороны, и в самом сердце чудовищного в своей неспешности мистического катаклизма – только двое. Издалека слышатся крики и свист, рев надвигающегося урагана и торжественная печальная музыка – кто играет ее? Что за зверь на юге с мрачным торжеством поднимает тяжелую голову и оборачивает незрячую морду, молчанием приветствуя пробудившуюся ведьму?
Как в мифическом начале времен, как в сказке из глупой книги, учащей бедных вере в сказки, в конце тоже стоят двое – мужчина и женщина, оба грешны, на обоих печать вины, хотя, наверное, он все же виноватей. Это он предал и ее, и себя, и все, что связало их, что берег, просыпаясь по ночам, и как жаль, что их было так мало. Мимо лица проплывают розовые кости конской челюсти, вихрь хлестнул по глазам.
- Ивира!
Что было в его голосе? Чего не было? Уже не глупая девчонка глядит с того края крохотного нетронутого пятачка земли, иссохшей и испитой в пыль, из которой уже ничего не вырастет. Слепая и страшная сила, могущество, таившееся подспудно в глубине и истомившееся в бездействии, оно с усмешкой кривит родное лицо, ему пустой звук любые имена. Чернота отделяется от горизонта и поднимается до самого неба, и дышать больше нечем, черный ветер дерет в груди и уносит прочь капли крови. Умирать не больно, бывало и хуже, а он так и не успел увериться в том, что это конец, что больше не будет ничего и никогда.
- Любимая... беги.
Крик летит в небо, прорывая рев урагана и пляску туч над ним. За криком уносится что-то, что было последним. Чья-то душа, быть может.
Над холмом медленно, преодолевая нарастающий напор ветра и изливающейся даром силы, поднялась массивная башка с искрошенным каменным гребнем, с выпуклыми шарами каменных глаз, показались толстые лапы и тяжелое массивное тело, увечно маленькие крылья, больше украшение, чем необходимость для этого существа. Он не повернул к ней головы, все его каменное тело зряче, но в какой-то момент ведьма и истинный маг встретились взглядами на долгую, бесконечно долгую секунду.

Отредактировано Luther (2015-07-04 11:49:47)

34

Уничтожать не больно. Уничтожать не страшно, если первым порывом, вспышкой ярости, выжигается все человеческое и человечное внутри себя. Ивира ненавидела. Потому что боялась. До последнего судорожного всхлипа боялась предательства и того, что за ним последует, а когда сбылось и обратилось ядом и ртутью под кожу, в сердце, предательство, то... ничего не осталось. Никого не осталось.
Пятачок земли, среди воронки боли мира - в воронке багряные капли крови, нити сухожилий, волос, кожи, труха и пепел костей, песок истертого грунта, мусор изорванных трав и щепок вырванных с корнями деревьев. Ветер срывает ленты с волос, тонкую алую ниточку-оберег с запястья, рвет одежду - Ведьма растворяется в буре. Она не слышит, она не хочет слышать, что говорит тот, кто истанчивается и искрашивается, стоя напротив, качаясь и едва не падая.
Рыжая чахоточная лиса не хочет знать, не хочет видеть и запоминать, плача, как убивает того, кого любит. Любила. Недостаточно любила, если, обезумев, если испугавшись предательства, предала и сама. Во второй раз убивать не легче. Во второй раз убивать не чище. Во второй раз... нет, к этому никогда не привыкнуть, но незачем привыкать.
Ивира умрет здесь и всё умрет здесь - весь мир умрет здесь, потому что мир, в котором нет места счастью на двоих, слишком плохой мир, он не заслуживает жизни. Так решает та, у которой отобрали счастья, дом, детей, надежду, любовь. Нет никого хуже человека, которому больше нечего терять, которого больше никто не ждет.
Нет никого хуже ведьмы, которая больше не хочет быть человеком. Не хочет жить, беречь, мечтать.

Нет никого хуже...
...и вихрь, испивший крови её любви, стеревший в пыль и пыли не оставив, смыкается землёю с небесами. Воет звериными нелюдскими голосами и людскими, навылет, по коже. Вихрь танцует биением умирающего сердца ведьмы. Вихрь бесчувственен к чужой боли, своему величию. Вихрь жрет само время, кажется. Ивира качается на ветру, закрыв глаза и сжав предплечья тонкими пальцами. Она больше не хочет смотреть на этот мир - его больше нет. Только бурая пелена, унизанная бисеринками крови. Кровь не высыхает, не исчезает, не падает наземь. Чужая-родная кровь.
Больше некуда и незачем идти. Вихрь, уничтоживший всё, сомкнется с одной точке и прорежет насквозь свою создательницу, разрушившую всё, но прежде этот мир закроет проклятую землю от сих до сих, сотрет всё, что было, чтобы не осталось ничего "что будет". Напьется кровью грешных и плохих; иссушит в смерть трусливых и храбрых. Только невинных не тронет. Невиновных в Фернасе нет.
"Нет невинных!" - кричит мыслями ведьма, которая больше всех имеет что предьявить этому миру.
И открывает глаза.
Напротив, сквозь крошево вещей, природы и живых существ, с холма спускается погибель, увенчанная короной-гребнем камня. С закрытыми глазами, но всё видит. И его видят. Желто-зелёные глаза, сухие, иссушенные и полуслепые от разъедающих душу слез упираются взглядом во взгляд.
Сначала приходит знание, потом волна обреченного гнева. Даже умереть своей волей Ивире никто не даст. Не даст утащить за собой всё сущее. Сумасшедшие жадные властелины и кукловоды этого мира.
Но, находя за пустотою камня, истинным взглядом существа древнего как смерть, чужой взгляд, Ведунья его узнает, ведает, вспомнает. Вспоминает того, кто был кровь от крови её смерти. Вспоминает того, кто был здесь только минуту тому назад.
Багровый бисер чужой крови осыпает жемчугом драный подол, босые ноги (башмаки истлели), вытянутые вперед руки. Цепляется инеем на кончиках пальцев, неровной кромке обломанных ногтей. На кончиках волос, переливами по спутанным прядям. И даже обезумевшему, но потерявшему вектор движения, урагану, больше не сорвать крови с камня. Ветер бессилен. Буря, лишившаяся сердцевины, взмывает в опустевшие небеса, на миг лишившиеся облаков и получившие их сторицей. Пойдут ли дожди из смерти пятачка земли, надежд, живых? Пойдут ли дожди? И что они принесут Фернасу, если в месте, где они родились пустая и бледная-белая земля, котлован в десятки футов, в центре которого статуя девушки, с макушки до пят в каплях крови, будто в рубиновой пыли.
Зверь каменный смотрел и смотрел, подходя. Пока не прижался мордой к ладони, в мольбе протянутой вперед.
Губы ведьмы, имени которой Массар не знает, изогнуты страшно, изогнуты узнаваемо.
Так выдыхают "Лю..."
"Люблю"?
"Лютер"?
Лицо некрасивой девушки, черты подернуты мучением, но выражение застывших глаз, когда успел запомнить их до момента камня... счастливое? Смерть без шанса вернуться к жизни, без шанса помнить боль. Да, наверное, это даже не казнь, а спасение.
Каменное чудовище сворачивается вокруг статуи. Что будет через миг - раздавит кольцами разрушительницу или оставил, лишь слижет кровь родного сына... на миг, на самый страшный миг не хочется решать.
Фернас будет жить дальше.
Еще
И еще.
И сколько сможет, пока его хранят чудовища, видевшие смерть любви.


Вы здесь » Black&White » Письма и личные записи » На перекрестьи трёх дорог


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC